За три дня до Нового года я надела костюм Снегурочки. Не ради праздника – ради денег. Ради сына.
Голубая ткань с серебряной вышивкой пахла чужими духами и нафталином. Кокошник с блёстками давил на виски. Я посмотрела на себя в зеркало прихожей – маленькое, треснувшее в углу – и не узнала. Усталая женщина ближе к тридцати пяти с серо-зелёными глазами. Русые волосы, собранные в хвост, выбивались прядями из-под кокошника. Синяки под глазами не скрывал даже грим. Руки – тонкие, с обветренной кожей от бесконечной стирки и уборки – застёгивали пуговицы.
Тридцать тысяч за вечер. Капля. Но капля лучше, чем ничего.
Кирюша спал в комнате. Я заглянула к нему перед уходом – укрыла получше, погладила по голове. Он не проснулся. Соседка тётя Зина обещала присмотреть. Она всегда помогала – добрая душа, одинокая пенсионерка, для которой мой сын был как внук.
Вчера врач сказал то, что я и так знала. Операция – миллион двести. Квота – через восемь месяцев. Кирюша столько не ждал. Его сердце не ждало.
– Вы понимаете, – сказал врач, глядя мимо меня, – каждый месяц – это риск. Чем раньше, тем лучше.
Я понимала. Я всё понимала. Только денег от этого понимания не появлялось.
Я застегнула последнюю пуговицу, проверила, не растеклась ли тушь, и вышла из дома.
***
Машина агентства привезла меня за город. Дом стоял в глубине участка – огромный, трёхэтажный, с панорамными окнами. Во всех окнах горел свет. Пахло хвоей и дорогим одеколоном. У входа курили двое мужчин в чёрных костюмах. Они посмотрели на меня так, будто я была мебелью.
– Снегурочка? – спросил один.
– Да.
– Проходи. Второй этаж, налево.
Внутри было ещё роскошнее. Ёлка до потолка, украшенная золотом и красным. Гости в костюмах, которые стоили больше моей годовой зарплаты. Женщины в бриллиантах. Официанты с подносами.
Мрамор. Хрусталь. Запах дорогого парфюма, смешанный с ароматом хвои и жареного мяса.
Я почувствовала себя самозванкой. Учительница начальных классов с зарплатой тридцать две тысячи в месяц – среди людей, для которых эта сумма была чаевыми официанту.
Но я была здесь не ради гордости. Я была здесь ради Кирюши.
Эта мысль держала меня на плаву.
– Эй, Снегурочка! – крикнул кто-то. – Иди сюда, выпьем!
Я улыбнулась. Профессиональной, отрепетированной улыбкой. Моя работа – улыбаться. Поздравлять. Раздавать подарки. Ничего сложного. Ничего унизительного. Я повторяла это себе как мантру.
Два часа я делала именно это. Фотографировалась с гостями – они обнимали меня за талию, пахли дорогим коньяком и сигарами. Читала дурацкие стихи про ёлочку – те самые, что учила с первоклашками. Пела песенку про зиму – фальшиво, но никого это не волновало.
Некоторые гости смотрели на меня как на мебель. Другие – как на обслугу. Один попытался положить руку ниже талии – я мягко убрала. Он рассмеялся и отошёл.
Внутри всё сжималось от стыда, но я думала о Кирюше. О его бледном лице. О том, как он кашляет по ночам, и я лежу без сна, считая его вдохи. О том, как он смотрит на других детей во дворе – бегающих, прыгающих, живущих полной жизнью.
Ради него я готова была терпеть всё.
Потом мне захотелось в туалет.
***
Я спросила у официанта. Он махнул куда-то вглубь дома. Я пошла по коридору, открывая двери. Гостевая спальня. Пустая. Ещё одна. Кабинет с книжными полками.
Следующая дверь была приоткрыта.
Я толкнула её – и замерла.
Кабинет. Большой стол из тёмного дерева. За столом – мужчина за пятьдесят с седыми волосами, зачёсанными назад. Холодные светло-голубые глаза. На руке – золотой перстень с чёрным камнем.
Напротив него – другой мужчина. Моложе. Нервный. Пот на лбу.
Между ними – открытый чемодан.
Полный денег.
Пачки. Много пачек. Перетянутые резинками. Ровные, аккуратные, как кирпичи в стене.
Я видела такие деньги только в кино.
Седой поднял голову. Наши глаза встретились.
Одна секунда. Может, две. Но мне показалось – целая жизнь. Его взгляд был холодным, оценивающим. Он смотрел на меня так, будто решал – опасна я или нет. Жить мне или нет.
Я захлопнула дверь.
Руки тряслись. Ноги тоже. Я попятилась, и под ногой что-то хрустнуло. Я посмотрела вниз.
Бумажка. Сложенный вчетверо листок.
Я подняла его машинально – привычка учительницы подбирать мусор – и сунула в карман костюма. Потом развернулась и пошла прочь. Быстро. Не оглядываясь.
Туалет я нашла только через пять минут. Закрылась в кабинке. Руки тряслись.
Что я видела?
Деньги. Много денег. Передачу.
Это было плохо. Очень плохо.
Я не знала, кто этот седой человек с перстнем. Но я знала взгляд хищника. Такой взгляд не забывается.
***
Я вышла из туалета и попыталась вернуться к гостям. Улыбаться. Притворяться, что ничего не случилось.
Но руки всё ещё дрожали.
– Вам плохо?
Голос раздался справа. Я обернулась.
Мужчина. За сорок. Короткие волосы с сединой на висках. Тёмно-карие глаза смотрели цепко. Шрам на левой брови – тонкий, едва заметный.
– Нет, – сказала я. – Всё в порядке.
Он смотрел на меня так, будто видел насквозь.
– Вы бледная. И руки трясутся.
Я спрятала руки за спину.
– Просто устала.
Он помолчал секунду. Потом наклонился ближе.
– Вам нужно уходить, – сказал он тихо. – Сейчас.
– Что?
– Не переспрашивайте. Идите к выходу. Машина у ворот – серая Тойота. Скажите водителю, что вам плохо. Он отвезёт вас домой.
Я хотела спросить – кто вы? Почему? Что происходит?
Но что-то в его голосе заставило меня послушаться.
Я пошла к выходу. Мимо ёлки. Мимо гостей. Мимо охранников у двери. Они не остановили меня.
Серая Тойота стояла за воротами. Водитель – молодой парень – посмотрел вопросительно.
– Мне плохо, – сказала я. – Отвезите домой. Пожалуйста.
Он кивнул и завёл мотор.
Всю дорогу я смотрела в окно. Снег кружился в свете фонарей. Я думала о седом мужчине с холодными глазами. О чемодане с деньгами. О незнакомце, который велел мне уходить.
Что я натворила?
***
Дома было тихо. Кирюша спал на разложенном диване, укрытый одеялом до подбородка. Лунный свет падал на его лицо – бледное, с синевой под глазами. Я подошла, поправила одеяло. Он дышал ровно, но я всё равно задержалась, прислушиваясь. Считая вдохи.
Восемь лет. Мой мальчик. Мой маленький боец.
С рождения – порок сердца. Врачи качали головами, говорили умные слова, которые я не понимала. Аортальный стеноз. Клапан не работает как надо. Нужна операция.
Операция, которую мы не могли себе позволить.
Муж ушёл, когда Кирюше было два. Сказал – не могу так жить. Сказал – это слишком тяжело. Сказал – прости.
Я не простила. Но это уже неважно.
Шесть лет я справлялась одна. Работала. Брала репетиторство. Откладывала копейки. И всё равно – миллион двести казался суммой из другой вселенной.
Я сняла костюм Снегурочки и повесила на спинку стула. Голубая ткань мерцала в темноте. Что-то зашуршало в кармане.
Записка. Та самая.
Я развернула её. Синие чернила. Почерк мелкий, аккуратный.
«Лесная, 14. Склад 3. 31/12, 22:00»
Адрес. Дата. Время.
Я не понимала, что это значит. Но мне стало страшно.
В дверь постучали.
Я вздрогнула. Кто это может быть? Час ночи.
Стук повторился. Негромкий, но настойчивый.
Я подошла к двери. Посмотрела в глазок.
Тот мужчина. С шрамом на брови. Тёмно-карие глаза.
***
– Откройте, – сказал он негромко. – Я не причиню вам вреда. Мне нужно поговорить.
Я не должна была открывать. Любой здравый человек позвонил бы в полицию. Или хотя бы разбудил соседку – тётя Зина жила через стенку и слышала каждый звук.
Но я открыла.
Он вошёл быстро, закрыл за собой дверь. Огляделся. Его взгляд задержался на спящем Кирюше.
– Ваш сын?
– Да.
– Сколько ему?
– Восемь.
Он кивнул. Потом повернулся ко мне.
– Меня зовут Глеб. И у вас большие проблемы.
Я молчала.
– Вы видели передачу денег, – продолжил он. – Человек, которого вы видели – Артур Кротов. Бизнесмен. Официально – владелец сети автосервисов. Неофициально... – он помолчал. – Вам лучше не знать.
– Почему вы мне это говорите?
Он вздохнул.
– Потому что я следователь. Три года работаю под прикрытием. Кротов – мой объект.
Я села на стул. Ноги не держали.
– И что теперь?
– Теперь они знают, что вы что-то видели. Охранник заметил вашу реакцию. Доложил. Кротов послал человека – выяснить, кто вы. К утру он будет знать ваше имя и адрес.
Комната поплыла перед глазами.
– Но я ничего не сделала! Я просто...
– Вы – свидетель. Этого достаточно.
Я посмотрела на Кирюшу. Мой мальчик. Спящий. Ничего не подозревающий.
– Что мне делать? – мой голос дрогнул.
Глеб помолчал.
– Сначала покажите мне, что в кармане вашего костюма.
***
Я достала записку. Протянула ему.
Он развернул. Прочитал. И изменился в лице.
– Откуда это у вас?
– Подобрала. На полу. Когда... когда выходила из того кабинета. Она выпала у кого-то из кармана.
Глеб смотрел на бумажку так, будто она была из золота.
– Вы понимаете, что это?
– Нет.
– Это адрес явки. Тридцать первого декабря там будет передача партии. Контрабанда. Миллионы. Мы искали эту информацию три года. Три года я жил чужой жизнью, носил чужое имя, пил с людьми, которых ненавижу. И ничего. А вы... вы просто подобрали бумажку.
Он замолчал. Потом рассмеялся – тихо, устало.
– Жизнь иногда бывает абсурдной.
Он сел напротив меня. Потёр лицо руками. Я заметила, что у него тоже дрожат пальцы. Совсем немного. Но я увидела.
– Вы случайно стали главным свидетелем по делу, которое мы ведём три года. И у вас в кармане – ключевая улика.
Я засмеялась. Нервно. Истерично. Слёзы потекли сами – я даже не заметила, когда начала плакать.
– Я просто хотела заработать на операцию сыну. Тридцать тысяч. Капля в море. Но хоть что-то. Хоть какой-то шаг вперёд.
Глеб не отвёл взгляд. Не сказал ничего утешительного. Просто ждал.
– Какую операцию? – спросил он наконец.
И я рассказала. Про Кирюшу. Про порок сердца с рождения. Про миллион двести. Про квоту через восемь месяцев, которых у нас нет.
Про то, как он кашляет по ночам. Про синие губы после лестницы. Про то, как он спрашивает – мама, а я буду бегать, как другие дети? И я говорю – конечно, малыш. Скоро.
Я врала ему. Каждый день врала. Потому что правда была слишком страшной.
Глеб слушал молча. Не перебивал. Не говорил «я понимаю» – потому что не понимал. Откуда ему понимать? Но он слушал. И этого было достаточно.
Когда я закончила, он долго молчал. Смотрел на спящего Кирюшу. На меня. На записку в своих руках.
– Я могу закрыть это дело, – сказал он наконец. – С этой запиской – могу. Завтра. Послезавтра. Мы возьмём их на месте. С поличным. Но тогда вы останетесь главным свидетелем. Вас вызовут в суд. Ваше имя станет известно. Адвокаты Кротова будут копать. Это будет... неприятно.
– А если не закрывать?
– Кротов продолжит искать вас. И рано или поздно найдёт. Люди вроде него не оставляют свидетелей.
Выбора не было. Я это понимала. Но всё равно спросила:
– А вы? Что будет с вами?
Он удивился. Я видела – не ожидал такого вопроса.
– Три года под прикрытием закончатся. Вернусь к нормальной жизни. Если помню, какая она – нормальная.
Я посмотрела на него. На шрам на брови. На усталые глаза. На седину, которой, наверное, не было три года назад.
– Закрывайте, – сказала я.
***
Следующие два дня слились в один. Глеб приходил каждый вечер – проверить, всё ли в порядке. Объяснял, что происходит. Готовил меня к тому, что будет.
Он приносил продукты. Молоко для Кирюши. Мандарины. Однажды – книжку про космос, которую Кирюша читал не отрываясь.
Кирюша спрашивал – кто этот дядя?
– Друг, – отвечала я.
И каждый раз Глеб смотрел на меня с чем-то похожим на благодарность. Будто это слово – «друг» – значило для него больше, чем я могла представить.
Тридцатого он пришёл поздно. Сел на кухне. Я налила чай.
– Завтра, – сказал он. – Десять вечера. Мы будем ждать на месте.
– Вы уверены, что сработает?
– Нет. Никогда нельзя быть уверенным. Но шанс хороший.
Мы молчали. За окном падал снег.
– Три года, – сказал он вдруг. – Три года я не разговаривал ни с кем... нормально. Все вокруг – либо преступники, либо коллеги. Никого просто человечного.
Я не знала, что ответить. Просто положила руку на его ладонь. Он не убрал.
Тридцать первого декабря я сидела дома с Кирюшей и смотрела телевизор. Новогодние программы. Салаты. Мандарины. Обычный праздник. Только сердце билось чаще обычного, и я вздрагивала от каждого звука.
В десять вечера позвонил Глеб.
– Взяли, – сказал он. Голос охрип. – Кротова и ещё пятерых. С поличным. На явке.
Я закрыла глаза. Выдохнула. Впервые за три дня.
– Спасибо.
– Это вам спасибо. Вы и ваша записка. Три года работы – и одна случайная бумажка решила всё.
Он помолчал. Я слышала, как он дышит. Устало. Облегчённо.
– Можно я зайду? Через час?
– Да, – сказала я. – Приходите.
***
Без пятнадцати двенадцать раздался стук.
Я открыла.
Глеб стоял на пороге с пакетом мандаринов и бутылкой шампанского. Он выглядел другим – будто с плеч сняли тяжёлый груз. Глаза – тёмно-карие, с сединой на висках – были другими. Спокойными. Живыми. Человечными.
– С наступающим, – сказал он. И улыбнулся. Впервые за всё время – улыбнулся по-настоящему.
– Проходи.
Кирюша выглянул из комнаты. Он должен был спать, но разве восьмилетний ребёнок уснёт в новогоднюю ночь?
– Мама! Это Дед Мороз?
Я посмотрела на Глеба. На его шрам. На усталое лицо с впервые расслабленными чертами. На мандарины в руках.
– Почти, – сказала я. – Почти Дед Мороз.
Мы сели за стол. Маленький стол в маленькой кухне однокомнатной квартиры в хрущёвке. Кирюша ел мандарины и рассказывал про школу, про друга Серёжу, про учительницу, которая ставит ему пятёрки. Глеб слушал внимательно, кивал, задавал вопросы – будто ничего важнее не было.
В полночь за окном взорвались фейерверки. Небо расцвело огнями. Кирюша прилип к окну.
– С Новым годом, – сказал Глеб.
Он взял мои руки – тонкие, с обветренной кожей от постоянной стирки и уборки – в свои. Крепкие. Тёплые. Надёжные.
И просто держал. Молча.
Не нужно было слов. Всё было понятно и без них.
***
В феврале Кирюшу прооперировали. Фонд, который нашёл Глеб – через свои связи, через людей, которым помогал за годы работы – оплатил всё. Миллион двести. Сумма, которая казалась мне невозможной, – исчезла одним телефонным звонком.
Я плакала в коридоре больницы – от страха, от надежды, от всего сразу – а Глеб стоял рядом и держал меня за плечи. Не говорил «всё будет хорошо». Просто был рядом.
Операция прошла успешно. Врач вышел через четыре часа и сказал: «Всё хорошо. Он будет бегать». Я не помню, что было дальше. Кажется, я села на пол прямо в коридоре и смеялась сквозь слёзы. А Глеб сел рядом.
Кротова осудили. Двенадцать лет строгого режима. Контрабанда. Отмывание денег. Организация преступного сообщества. Я дала показания – спокойно, уверенно, хотя внутри всё тряслось. Глеб сидел в зале суда и смотрел на меня так, что мне было не страшно. Совсем.
После суда мы вышли на улицу. Был март. Снег таял. Солнце светило так ярко, что глаза болели.
– Спасибо, – сказал он. – За всё.
– Это я должна говорить спасибо.
– Нет. Вы вернули мне... – он замолчал, подбирая слова. – Смысл. Наверное. Три года я был призраком. А потом появились вы. И Кирюша. И стало ради чего.
Костюм Снегурочки до сих пор висит в шкафу. Голубой, с серебряной вышивкой. Я иногда открываю дверцу и смотрю на него. Странно. Я надела его ради денег – тридцати тысяч, капли в море. А нашла человека. Нашла будущее. Нашла всё.
Глеб переехал к нам в марте. Тихо, без громких слов и обещаний. Просто однажды остался ночевать – и не ушёл. И я не попросила уйти.
Кирюша зовёт его дядя Глеб. Иногда – просто Глеб. Иногда – когда думает, что я не слышу – папа.
Я не поправляю его. Зачем? Он прав.
В прошлом году на Новый год мы снова ели мандарины. Втроём. Глеб надел дурацкую красную шапку Деда Мороза – купил специально, чтобы Кирюша смеялся. И Кирюша хохотал до слёз. До настоящих, счастливых слёз.
А Кирюша теперь бегает. Во дворе с мальчишками. На физкультуре. По квартире – когда я прошу не топать. Бегает так, что дух захватывает. И мечтает стать космонавтом – ту книжку, что принёс Глеб, он перечитал раз десять.
Иногда я смотрю на него – на моего сына с розовыми щеками и здоровым сердцем – и не верю. Не верю, что это правда. Что всё это случилось.
Я смотрела на них – на моих мужчин, на Глеба в дурацкой шапке и Кирюшу с мандариновыми дольками во рту – и думала: иногда чудеса случаются. Даже когда ты их не ждёшь. Даже когда ты просто надела костюм Снегурочки и пошла заработать денег на лечение сына.
Иногда жизнь подбрасывает записку к твоим ногам.
И меняет всё.