За столом пахло мандаринами, запечённой курицей и майонезом, который я каждый год обещала себе больше не покупать. Гирлянда нервно мерцала, будто чувствовала, что сейчас что-то произойдёт.
— Ну… — сказал он, отодвигая тарелку с оливье. — Я решил. С нового года хочу начать новую жизнь.
Я замерла с вилкой в воздухе. Даже не моргнула. Только внутри, где-то под рёбрами, раздался такой хлопок, будто шампанское открыли под сердцем.
Он смотрел мимо меня — на свечу, на тарелку, на измученную салфетку, которую он терзал пальцами. На всё, только не на меня.
— Новую жизнь? — повторила я так тихо, что даже часы над дверью замолчали из уважения. — И что же… старая так надоела?
Он вздохнул. Монотонно, скучно, как будто читает бухгалтерский отчёт, а не ломает тридцать лет нашего брака.
И вдруг выдал:
— Мы слишком разные. Ты всё цепляешься за прошлое, а я хочу… ну… лёгкости.
Лёгкости!
Я чуть не рассмеялась.
Это говорит человек, который не мог выбрать рубашку без трёх моих советов. Человек, который терял паспорт пять раз, а потом расспрашивал меня посреди ночи с вопросом: «Где он обычно лежит?»
Но смешно было недолго. Смех быстро перешёл в то самое знакомое жжение, которое приходит, когда тебя ставят перед фактом — без подготовки, без попытки объяснить, без малейшего уважения.
— Значит, уходишь? — спросила я так просто, будто спрашиваю, пойдёт ли он завтра в магазин за хлебом.
— Да. После праздников соберу вещи. Я подал документы… ну… в общем, скоро всё оформят.
Вот так.
Он сообщил об этом между тостом за здоровье и тостом за счастье. Аккуратно вставил новость о нашем разрыве между салатами. Удобно, быстро, «без лишних эмоций», как он любил говорить.
Мой взгляд упал на его руки — подрагивающие, суетливые. Он не герой. Не романтический беглец. Он просто испугался собственных лет и решил омолодиться, сбросить ответственность, как старую кожаную куртку, которую я когда-то купила ему на день рождения.
Но даже это было не самым больным.
Хуже всего было то, что он произнёс:
— Я давно об этом думаю.
А я?
Я всё это время думала, что у нас просто период тяжёлый. Работа, усталость, бытовая рутина. Я носила всё на своих плечах — дом, покупки, его бесконечные капризы — и верила, что это временно.
А он в это время думал. Планировал. Сравнивал. И искал момент покрасивей.
Новогодний стол. Мандарины. Исполненные желания.
Просто идеальная атмосфера, чтобы сообщить, что желания у нас теперь раздельные.
— Понятно, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Но он дрожал — как лампочка в коридоре, которой я сто лет просила его заменить.
Он смотрел на меня с тем самым выражением, как будто я должна одобрить. Поддержать. Пожать руку и сказать: «Ну что ж, милый, желаю тебе удачи в твоей новой, лёгкой жизни».
Но я молчала. И в моём молчании было больше слов, чем он услышал за последние десять лет.
Тут он вдруг выпрямился, стал увереннее и сказал:
— Ты же сильная. Ты справишься.
Справлюсь.
Конечно.
Я же всегда справлялась — с его долгами, его нерешительностью, его уходами в себя. Я справлялась даже тогда, когда он лежал на диване годами, размышляя, какой бизнес бы открыть, но так и не открыв ни одного.
Но сейчас я смотрела на него так, будто вижу впервые.
И впервые — не восхищалась.
И впервые — не жалела.
— Когда решил? — спросила я.
Он дёрнулся:
— Ну… пару месяцев назад.
Пару месяцев.
Осень.
Тогда он приносил мне цветы без повода, говорил: «Ты у меня одна такая». А потом выходил в коридор и кому-то шептал в трубку: «Пока не могу говорить».
И я поняла: цветы были не про любовь. Цветы были про вину.
И вот теперь, в новогоднюю ночь, среди блеска и мандарин, он объявляет мне, что в следующем году я буду жить без него.
И что это, по его мнению, прекрасно.
Я медленно поставила вилку на стол. И впервые за весь вечер посмотрела ему прямо в глаза.
Он отвёл взгляд.
И в этот момент я почувствовала не боль.
Не страх.
А странную, тихую ясность.
Как будто кто-то распахнул окно — и в комнату вошёл холодный, но честный воздух.
И именно с ним — с этим ледяным, правильным воздухом — я встретила Новый год.
Я сидела напротив него, и чем дольше он говорил, тем яснее становилось: он уже давно живёт не со мной, а с представлением о себе — молодом, дерзком, начавшем «новую жизнь».
Жаль только, что представление давно устарело, а актёр постарел.
— Я не хотел портить праздник, — пробормотал он.
— Так ты же его испортил, — сказала я спокойно. — Даже не испортил, а… превратил в отчёт о списании активов.
Он моргнул. Не понял. И это было даже смешно.
— Ты преувеличиваешь. Мы же цивилизованные люди…
— Конечно, — кивнула я. — Особенно ты. Сначала план составил, потом день выбрал, драматург.
Он нахмурился. Ему не понравилось, что я не рыдаю, не хватаю его за рукав, не спрашиваю, что я сделала не так.
Он привык, что я спасаю его от всего… даже от последствий его решений.
Но теперь мне было не до спасений.
Я вдруг увидела перед собой мужчину, который боится выглядеть плохим. Боится ответственности. Боится стареть. Боится, что жизнь прошла мимо, и решил исправить это единственным способом — сбежать от той, кто знает о нём всё.
Слишком много знает.
— Я не хочу войны, — проговорил он.
— А я — не хочу цирка, — ответила я.
И повисла тишина. Длинная, как январская ночь.
В этой тишине я вспоминала всё: как таскала его на обследования, как ночами искала билеты, чтобы вывезти нас на отдых подешевле, как закрывала его кредиты, как подбадривала, когда он ломался от каждого неудачного проекта.
А он в этот момент сидел напротив, с красивой идеей о том, что можно просто «начать новую жизнь».
Как удобно начинать новую жизнь, когда предыдущую построил не ты.
— И что дальше? — спросила я.
Он с облегчением выдохнул, будто я наконец-то вступила в нужную роль — роль покорной, растерянной.
— Ну, я возьму пару своих вещей, потом найду жильё. У нас всё будет спокойно. Без скандалов.
Спокойно.
У него — может быть.
У меня — нет.
Но не от горя.
А от растущего понимания, что я зря тратила столько сил на человека, который даже на уход выбрал самый удобный момент — праздничный стол, салаты, музыка, чтобы всё выглядело мягче.
Чтобы вина размылась в мандариновой кожуре.
— Хорошо, — сказала я. — Соберёшься — скажешь.
Он удивился.
Я видела, что он рассчитывал на истерику. На то, что я буду умолять. Или хотя бы задавать вопросы, чтобы он почувствовал себя мудрым, решительным.
А я просто встала, поправила скатерть, и будто какой-то узел внутри развязался сам собой.
Он поднялся следом:
— Ты… не злишься?
— Нет. — Я повернулась к нему. — Мне просто жаль, что ты так и не понял, какую жизнь бросаешь.
Он смутился, пробормотал что-то вроде: «Ты же сильная…»
Ах да. Его универсальная фраза, которой он заменял благодарность, уважение и участие.
Я улыбнулась. Улыбкой человека, который наконец-то увидел правду — не страшную, а освобождающую.
— Ну что ж, — сказала я. — Начинай свою новую жизнь.
Он кивнул, будто получил благословение. И ушёл в спальню, собирая вещи в пакет, который когда-то использовал для спортзала, но так ни разу туда не дошёл.
Я стояла в коридоре и слушала, как молния на пакете скрипит, словно режет старую кожу.
Нашу жизнь.
Наши планы.
Мой терпёж.
И чем дольше я слушала, тем отчётливее понимала: ему я была нужна не как жена.
Как опора.
Как навигатор.
Как гарант, что его мир не развалится.
А теперь он решил, что созрел для самостоятельности.
Ну-ну.
Пусть пробует.
Он вышел в прихожую, накинул куртку, с которой я всегда срезала катышки, и сказал:
— Если что, можешь написать. Я не исчезаю.
— Постарайся, — ответила я. — Исчезнуть у тебя точно получится лучше, чем появляться.
Он не понял.
Он редко понимал с первого раза.
Он закрыл дверь.
И снаружи стало так тихо, будто не человек ушёл, а лишний шум.
Я вернулась к столу, взяла бокал, посмотрела на свои отражения в хрустале — уставшее, но ясное.
Свободное.
Я подняла бокал в пустой комнате и сказала самой себе:
— С новым годом.
И тут же рассмеялась — звонко, неожиданно, так, как не смеялась уже несколько лет.
Потому что впервые праздник был честным.
И с этого момента я точно знала: новая жизнь действительно начинается.
Только не у него…
У меня.
