В тесной комнате, где воздух будто сгустился от напряжения, Манана неторопливо раскладывала на столе кисти, флаконы с краской и заколки. Её движения были нарочито размеренными, почти издевательски‑аккуратными.
Виктория сидела перед зеркалом, глядя в него безжизненным взглядом. Она не сопротивлялась — просто ждала, когда этот ритуал унижения закончится.
— Вот так… — Манана нанесла на кисть ярко‑красную краску, улыбнулась уголком губ. — Рыжий тебе уже не идёт. Надо что‑то поярче. Алый. Как кровь.
Олег и Артём стояли в дверном проёме. Мальчик вцепился в отцовскую руку, его глаза были полны слёз. Олег сжал пальцы сына, пытаясь передать хоть каплю силы, но сам чувствовал, как внутри всё холодеет.
Манана нанесла краску на корни, резко втирая её в кожу.
— Не дёргайся, — хмыкнула она. — Или будет неровно. А нам ведь надо быть идеальной, правда? Для Бидзины.
Виктория не ответила. Только сглотнула, глядя, как алая краска растекается по её волосам.
Артём всхлипнул:
— Мама… зачем она это делает?
Олег молчал. Что сказать? Как объяснить сыну, что они в ловушке? Что любое «нет» может стоить им последнего шанса на легализацию?
— Это просто краска, — прошептала Виктория, не отводя взгляда от зеркала. — Ничего страшного.
— Но ты не хочешь! — Артём попытался шагнуть вперёд, но Олег удержал его.
Манана рассмеялась:
— Конечно, не хочет. Но придётся. Красота требует жертв, верно, Вика?
Она взяла ножницы и резко отрезала прядь волос.
— Слишком длинные. Непрактично.
Виктория даже не вздрогнула. Только сжала пальцы в кулаки.
Через полчаса Манана смыла краску. Волосы Виктории теперь пылали алым — ярким, почти ядовитым цветом. Она подровняла концы, оставив короткую, вызывающую стрижку.
— Идеально, — удовлетворённо произнесла Манана. — Теперь ты выглядишь… аппетитно.
Она вытащила из пакета облегающее платье с глубоким вырезом, бросила его на колени Виктории.
— Надевай. Не будем терять время.
Артём разрыдался. Он отвернулся, пряча лицо в отцовской рубашке. Олег обнял его, чувствуя, как сам борется с комом в горле.
Виктория встала. Медленно сняла халат, надела платье. Каждое движение было механическим, будто она разучилась чувствовать.
Когда она повернулась к ним, Олег не узнал её. Перед ним стояла женщина с чужим лицом, чужим цветом волос, чужой одеждой. Только глаза остались прежними — полными боли и безмолвного крика.
— Я готова, — произнесла она ровным голосом.
— Нет! — Артём рванулся к ней, но Олег удержал его. — Мама, не уходи!
Виктория опустилась перед ним на колени. Провела рукой по его щеке.
— Я вернусь. Обещаю.
Её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки.
— Будь сильным. Для меня.
Манана схватила её за руку:
— Пошли. Время — деньги.
Дверь захлопнулась.
Олег опустился на пол, прижав к себе Артёма. Мальчик плакал беззвучно, его тело дрожало в отцовских руках.
— Она не вернётся такой, как прежде, — прошептал он.
Олег не ответил. Он смотрел на отрезанные пряди волос на полу — алые, яркие, будто капли крови.
В окне третьего этажа стояли два силуэта: мужчина и мальчик. Они смотрели, как чёрная машина увозит Викторию, и не замечали, что плачут оба — молча, беззвучно, как плачут люди, потерявшие надежду.
А в машине Виктория смотрела на своё отражение в окне. Алые волосы, короткая стрижка, чужое платье — всё это было не ею. Где‑то глубоко внутри, за слоем краски и фальшивой красоты, билась одна мысль:
*«Это не я. Это не моя жизнь. Но я должна выдержать. Ради них».
Но сколько ещё выдержит её душа?