Дождь в тот вечер не просто шел — он хлестал по окнам съемной «однушки» так, словно хотел смыть грязь с этого города. Или с моей жизни. Я стояла посреди комнаты, прижимая к груди тяжелый том «Топографической анатомии», словно это был щит, способный защитить меня от слов, которые резали больнее любого скальпеля.
— Лен, ну не делай ты такое лицо, — Дмитрий застегивал молнию на дорожной сумке. Он даже не смотрел на меня. Его взгляд блуждал по комнате, избегая встречи с моими глазами. — Ты же умная женщина. Ты все понимаешь.
— Я понимаю формулировки, Дима, — мой голос дрожал, но я заставила себя выпрямиться. — Я не понимаю причин.
Он наконец посмотрел на меня. В его красивых, некогда любимых глазах, цвета весеннего неба, сейчас было только раздражение пополам с жалостью. Самая унизительная смесь.
— Вот в этом и проблема, — выдохнул он, картинно взмахнув руками. — Ты слишком сложная. Слишком серьезная. Вечно эти твои дежурства, запах спирта, разговоры о резекциях и клапанах за ужином. Ты как ходячая энциклопедия, а мне... мне нужна женщина-праздник. Мне нужна красотка, которой можно гордиться на вечеринке, а не прятать за стопками конспектов.
Внизу, у подъезда, просигналила машина. Я знала, кто там. Кристина. Длинноногая модель с обложки местного глянца, чьи волосы напоминали жидкое золото, а смех — звон пустых бокалов.
— Она меня вдохновляет, Лен. А с тобой я чувствую себя... недостаточно умным. Извини.
Дверь хлопнула. Этот звук прозвучал как выстрел, поставивший точку в пяти годах моей жизни. Я подошла к окну. Сквозь пелену дождя увидела, как он садится в красный кабриолет. Яркое пятно в серой действительности. Они уехали, оставив меня одну в тишине, которая звенела в ушах.
Я сползла по стене на пол. «Топографическая анатомия» выпала из рук, раскрывшись на главе о строении сердца. Я смотрела на схему — предсердия, желудочки, аорта. Просто мышечный мешок, качающий кровь. Почему же тогда болит так, будто внутри разорвалась граната?
В ту ночь я не спала. Я плакала, пока не закончились слезы, а потом, когда рассвет окрасил небо в грязно-серый цвет, я приняла решение. Люди лгут. Люди уходят. Люди ищут легких путей и красивых оберток.
Я подняла книгу с пола, разгладила помятую страницу.
— Книги не предают, — прошептала я в пустоту. — И медицина не бросит ради модели.
Прошло десять лет.
Тишину операционной нарушал только ритмичный писк кардиомонитора и мерное гудение аппарата искусственного кровообращения. Здесь, под ярким бестеневым светом ламп, не существовало времени, не существовало боли разбитого сердца или одиноких вечеров. Здесь была только я, Елена Викторовна Волкова, и жизнь человека, висящая на волоске, который я держала в своих руках.
— Скальпель, — мой голос звучал ровно и холодно, как металл инструмента.
Ассистент мгновенно вложил рукоятку мне в ладонь.
— Давление падает, Елена Викторовна, — напряженно произнес анестезиолог.
— Вижу. Не паниковать. Мы идем на реконструкцию дуги аорты. Это риск, но у него нет другого шанса.
Пациентом был семилетний мальчик с врожденным пороком, от которого отказались три клиники в Германии и одна в Израиле. Сказали — неоперабелен. Сказали — пусть родители готовятся к худшему. Я сказала: «Привозите».
Мои руки двигались с точностью швейцарского часового механизма. Каждое движение было отточено тысячами часов практики, бессонными ночами над теми самыми книгами, которые когда-то заменили мне личную жизнь. Я стала не просто хирургом. Я стала машиной по спасению жизней. Коллеги за спиной называли меня «Снежной Королевой» — за холодный взгляд и отсутствие обручального кольца. Но они же дрались за право ассистировать мне на операциях.
— Зажим. Еще один. Шовный материал, пролен 6-0.
Пять часов напряжения. Пять часов, когда пот течет по спине, но ты не имеешь права даже моргнуть лишний раз. Когда мы наконец запустили сердце и оно, сначала неуверенно, а потом сильно и ритмично забилось само, по операционной пронесся коллективный вздох облегчения.
— Мы сделали это, — прошептал молодой ординатор, глядя на меня как на божество. — Елена Викторовна, это... это чудо.
— Это не чудо, Алексей, — я стянула окровавленные перчатки, бросая их в утилизатор. — Это знание анатомии и стальные нервы. Зашивайте.
Я вышла в предоперационную, сорвала маску и плеснула ледяной водой в лицо. Из зеркала на меня смотрела красивая женщина тридцати двух лет. Строгое каре, упрямый подбородок, глаза, в которых давно не было наивности. Я была уже не той Леной, которую можно было бросить ради длинных ног. Я была доктором Волковой.
В коридоре меня ждал ад. Журналисты.
Обычно я избегала прессы, но этот случай был уникальным. Пресс-служба клиники настояла: «Елена Викторовна, это прорыв в отечественной кардиохирургии. Страна должна знать своих героев. Ну и спонсоры, сами понимаете».
Я вышла к камерам в свежем халате, идеально выглаженном, с бейджем, блестевшим под вспышками.
— Доктор Волкова! Скажите, что вы чувствовали, когда брались за безнадежного пациента?
— Доктор, правда ли, что вы использовали вашу авторскую методику?
Я отвечала четко, профессионально, немного отстраненно. Камера любила меня, хотя я её ненавидела. Оператор крупным планом взял мое лицо, когда я говорила о важности веры в науку.
— Мы не боги, — сказала я в микрофон федерального канала, глядя прямо в объектив. — Мы просто люди, которые много учились, чтобы исправлять ошибки природы. И ошибки сердца.
В этот момент, за сотни километров от Москвы, в полумраке квартиры, где на полу валялись коробки из-под пиццы и неоплаченные счета, включился телевизор.
Дмитрий сидел на продавленном диване, машинально переключая каналы. Его жизнь сложилась не так, как в глянцевом журнале. Кристина, та самая «женщина-праздник», ушла от него через три года, когда его бизнес прогорел, а вечный праздник сменился буднями съемных квартир и кредитов. Она нашла кого-то побогаче и поперспективнее. А он остался. Постаревший, с ранней сединой на висках и потухшим взглядом.
Он хотел переключить новости, но палец замер над кнопкой пульта.
Голос. Этот голос он узнал бы из тысячи. Он стал жестче, ниже, увереннее, но это был он.
На экране, в окружении микрофонов, стояла она. Не та «серая мышка» в растянутом свитере, которую он бросил десять лет назад. Это была королева. Её белое пальто сидело идеально, макияж подчеркивал острые скулы, а в глазах светилась такая сила, какой он никогда не видел ни у одной модели.
Титр внизу экрана гласил: «Елена Волкова, ведущий кардиохирург страны, совершила медицинское чудо».
— Ленка? — прохрипел Дмитрий, роняя пульт. — Быть не может...
Он подался вперед, вглядываясь в экран. Она говорила о сложностях операции, о физиологии, о рисках. Она говорила теми самыми «умными словами», которые его когда-то раздражали. Но теперь, глядя на неё, он чувствовал не скуку. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки. Она была великолепна. Недосягаема. И она была известна на всю страну.
В сюжете показали, как она идет по коридору клиники — уверенная походка, за ней семенят ассистенты. Она выглядела дорого. Она выглядела счастливой. Или, по крайней мере, самодостаточной.
Дмитрий посмотрел на свое отражение в выключенном экране смартфона. Неудачник в майке-алкоголичке. И она — звезда, спасающая жизни.
В груди кольнуло. Не сердце — зависть? Сожаление? Или внезапно вспыхнувшее осознание того, какой бриллиант он выбросил в грязь ради дешевой бижутерии?
Он схватил телефон. Руки дрожали.
«Волкова Елена кардиохирург» — вбил он в поиск.
Сотни статей. Интервью. Фотографии с конференций в Лондоне, Нью-Йорке, Токио.
«Личная жизнь доктора Волковой остается тайной», — писала одна из газет. — «Она замужем за своей работой».
— Не замужем, — прошептал Дмитрий, и на его губах появилась кривая усмешка. — Значит, шанс есть.
Он нашел номер клиники. Потом нашел её старый профиль в соцсетях, который, кажется, вел её ассистент, но личные сообщения были открыты.
Он начал печатать:
«Привет, Лен. Увидел тебя в новостях. Ты потрясающая. Нам надо встретиться. Я так много хочу тебе объяснить...»
Отправить.
А в это время в ординаторской мой телефон коротко пискнул, оповещая о новом сообщении. Я даже не посмотрела на экран. Меня ждал следующий пациент, сложная замена митрального клапана. Я сделала глоток остывшего кофе, поправила халат и вышла в коридор, оставив телефон мигать в темноте пустого кабинета.
Прошлое постучалось в дверь, но у меня был приемный день только для тех, у кого действительно болело сердце.
Мой телефон вибрировал на столе с настойчивостью, достойной лучшего применения. Пятое сообщение за час. Десятый звонок за день. Экран вспыхивал именем, которое я не стирала из памяти телефона десять лет, но которое давно стерла из жизни. Дмитрий.
Я сидела в своем кабинете, просматривая снимки МРТ перед плановой операцией. Левый желудочек расширен, фракция выброса снижена. Все ясно, четко, логично. В отличие от того хаоса, который пытался ворваться в мою стерильную жизнь.
— Елена Викторовна, — в дверь робко заглянула старшая медсестра, Марина. В руках она держала огромный, вульгарный букет красных роз. Такой огромный, что её лица почти не было видно. — Это вам. Курьер сказал, лично в руки.
В кабинете мгновенно запахло приторной сладостью, перебивая привычный запах антисептика. Я поморщилась.
— От кого? — спросила я, не отрываясь от снимка.
— Карточки нет. Но курьер сказал: «От того, кто совершил ошибку».
Я сняла очки и посмотрела на цветы. Десять лет назад я бы отдала полжизни за одну такую розу от него. Тогда мне доставались лишь гвоздики на 8 Марта и упреки в том, что я «скучная». А теперь, когда я могла купить себе оранжерею, эти цветы казались мне насмешкой.
— В мусорку, Марина.
— Елена Викторовна! — ахнула медсестра. — Они же целое состояние стоят! Может, хоть в ординаторскую поставим? Девчонки порадуются.
— В мусорку, — отрезала я голосом, не терпящим возражений. — У меня аллергия на дешевые драмы.
Марина исчезла, а я подошла к окну. С десятого этажа клиники город казался игрушечным. Где-то там, внизу, был он. Дмитрий. Я не читала его сообщения, но первые строчки всплывали в уведомлениях: «Ленусик, прости...», «Я был слеп...», «Давай просто выпьем кофе...».
Ленусик. Меня передернуло. Никто в клинике не смел меня так называть. Для всех я была Еленой Викторовной, светилом, скальпелем в юбке. Это дурацкое прозвище, словно ржавый крючок, цепляло что-то внутри. Не любовь. Нет, любовь умерла на полу той съемной квартиры. Это было раздражение. И, может быть, капля злого торжества.
Вечером я задержалась. Операция по замене клапана прошла тяжелее, чем ожидалось, и я вышла из корпуса только к девяти. На улице, как по заказу сценариста плохой мелодрамы, моросил мелкий дождь.
Я направилась к своей машине — черному внедорожнику, который купила месяц назад. Щелкнула брелоком, и фары приветливо мигнули. Но сесть я не успела.
Из тени декоративных кустов у парковки отделилась фигура.
— Лена!
Я замерла, держась за ручку двери. Сердце предательски пропустило удар — чистая физиология, реакция на стресс. Я обернулась.
Дмитрий постарел. Это было первое, что бросилось в глаза. Тот лоск, которым он так гордился, исчез. Под глазами залегли тени, некогда густые волосы поредели, а модная кожаная куртка выглядела потертой. Он смотрел на меня, как побитая собака, которая надеется, что хозяин все еще держит в кармане косточку.
— Ты не отвечала, — сказал он, делая шаг ко мне. — Я звонил.
— Я работаю, Дмитрий, — холодно ответила я. — У меня нет времени на телефонные разговоры. И на встречи у парковки тоже.
— Ты прекрасно выглядишь, — он проигнорировал мой тон, жадно оглядывая меня с ног до головы. Мое кашемировое пальто, итальянские сапоги, сумка известного бренда. — Ты стала... другой. Шикарной.
— Я стала хирургом, Дима. Тем самым, книги которого тебе мешали жить. Что тебе нужно?
Он подошел ближе, нарушая мое личное пространство. Запахло дешевым табаком и вчерашним алкоголем. Контраст между нами был разительным, и он это чувствовал. Это злило его и одновременно возбуждало.
— Я видел сюжет, — заговорил он быстро, сбивчиво. — Лен, я такой дурак был. Честно. Кристина... она пустышка. Кукла крашеная. С ней не о чем поговорить. Я все эти годы вспоминал наши вечера. Как ты читала, а я смотрел на тебя...
— Ты не смотрел на меня, — перебила я. — Ты смотрел телевизор. Или в телефон. Не надо переписывать историю, Дима.
— Да какая разница! — он всплеснул руками. — Я ошибся! Все ошибаются. Но мы же были родными людьми. Пять лет, Лен! Неужели ты все забыла? Я знаю, что ты одна. Я узнавал. У тебя ни мужа, ни детей. Ты зарылась в свою работу, чтобы не чувствовать боли. Но я здесь. Я вернулся. Я готов все исправить.
Он попытался взять меня за руку. Его ладонь была влажной и горячей. Меня словно током ударило, но не от страсти, а от отвращения. Я резко отдернула руку.
— Ты «узнавал»? — тихо переспросила я, и в моем голосе зазвенела сталь. — Ты не вернулся, Дима. Ты просто увидел по телевизору успешную женщину и решил, что это удобный спасательный круг для твоей тонущей жизни. Ты не меня любишь. Ты любишь мой статус. Мои деньги. Мою славу.
— Это неправда! — воскликнул он слишком громко. — Я люблю тебя! Я понял это, когда потерял!
— Ты потерял меня десять лет назад. А понял только тогда, когда увидел в новостях. Странное совпадение, не находишь?
Я открыла дверь машины.
— Лена, подожди! — он схватился за дверцу, не давая мне сесть. В его глазах мелькнула злость. Та самая, которую я помнила. — Ты что, теперь гордая стала? Корону надела? Думаешь, раз людей режешь, то выше всех? Ты же баба, Ленка. Обычная баба, которой нужен мужик. Ты придешь сегодня в свою пустую квартиру и будешь выть от одиночества. А я предлагаю тебе...
— Что? — я посмотрела ему прямо в глаза, и он осекся. Мой взгляд, отработанный на десятках тяжелых операций, мог заморозить воду. — Что ты можешь мне предложить, Дмитрий? Долги? Измены? Жалобы на жизнь? Убери руку с моей машины. Или я вызову охрану. И поверь, они выкинут тебя с территории быстрее, чем ты успеешь сказать «Ленусик».
Он медленно разжал пальцы. На его лице смешались ненависть и унижение.
— Ты пожалеешь, Волкова. Книги тебя ночью не согреют.
— Зато они не предают, — бросила я фразу, ставшую моим девизом.
Я села за руль, захлопнула дверь, отсекая его и шум дождя. Завела двигатель. В зеркале заднего вида я видела, как он стоит под дождем, маленький, жалкий человек, которого я когда-то считала центром своей вселенной.
Я выехала на проспект. Руки на руле дрожали. Адреналин отпускал, уступая место звенящей пустоте. Он был прав в одном — я ехала в пустую квартиру.
Да, у меня была шикарная квартира с видом на набережную, с дизайнерским ремонтом. Но там меня никто не ждал. Даже кота я не заводила, потому что с моим графиком это было бы преступлением против животного.
Я включила музыку погромче, чтобы заглушить мысли.
Дома я налила себе бокал вина и села на диван, не включая свет. Встреча с Дмитрием всколыхнула то, что я старательно цементировала годами. Не любовь, нет. Ощущение собственной неполноценности как женщины. Я — блестящий хирург. Я спасла сегодня человека. Но почему слова этого неудачника о том, что я «просто баба», задели меня?
Телефон снова пискнул.
Я взяла его, готовая заблокировать номер Дмитрия раз и навсегда.
Но сообщение было не от него.
Номер был незнакомый.
«Елена Викторовна, простите за беспокойство в столь поздний час. Это Андрей Николаевич, отец мальчика, которого вы оперировали неделю назад. Миша проснулся и спросил, придет ли та добрая тетя, которая починила его моторчик. Я знаю, это не по протоколу, но... спасибо вам. Вы подарили нам жизнь».
Я перечитала сообщение дважды. Тепло разлилось в груди, вытесняя липкий осадок от встречи на парковке.
Я отложила телефон и подошла к зеркалу.
— Ты не одна, — сказала я своему отражению. — Ты нужна многим.
Но тут телефон зазвонил снова. На этот раз звонил Дмитрий. Я сбросила. Через секунду пришло сообщение:
«У меня сердце болит. Реально болит, Лена. Жмет в груди. Мне кажется, я умираю. Помоги мне. Ты же врач. Ты давала клятву Гиппократа».
Я замерла. Это была самая грязная манипуляция из всех возможных. Или нет?
Я врач. Если человеку плохо, я обязана помочь. Даже если этот человек — предатель.
Профессионализм боролся с обидой.
— Если ты врешь, Дима, — прошептал я, — я сама тебя убью.
Я набрала номер дежурной бригады «Скорой».
— Примите вызов. Мужчина, 35 лет, жалобы на боли в сердце. Адрес... — я продиктовала адрес его старой съемной квартиры, который он успел выкрикнуть мне вслед на парковке. — Да, я знаю пациента. Возможна симуляция, но проверьте.
Я сделала все, что должна была. Как врач.
Но я не знала, что этот звонок запустит цепочку событий, которая поставит под угрозу не только мою карьеру, но и ту жизнь, которую я так старательно строила. Потому что Дмитрий не собирался отступать. Он решил сыграть ва-банк, и его ставкой была моя репутация.
Утро в клинике началось не с кофе и не с планерки, а со скандала. Громкого, грязного скандала, от которого дрожали стекла в ординаторской.
Когда я вошла в отделение, у поста медсестер собралась толпа. В центре этого шторма, в больничной пижаме, которая висела на нем мешком, стоял Дмитрий. Он размахивал руками, как ветряная мельница, и орал так, что слышно было, наверное, даже в морге.
— Это халатность! Я буду жаловаться в Минздрав! Я напишу в прокуратуру! Ваша хваленая Елена Волкова — моя бывшая! Она специально меня игнорирует! Я умираю, а она прислала ко мне каких-то студентов!
Молоденькие медсестры жались к стене, не зная, как утихомирить буйного пациента. Главврач, интеллигентнейший Лев Борисович, пытался вставить слово, но Дмитрий его не слушал.
— Она мстит мне! — вопил он, увидев меня. — Вот она! Явилась! Королева сердец!
В коридоре повисла тишина. Пациенты выглядывали из палат. Санитарки замерли со швабрами. Все смотрели на меня. Дмитрий добился своего — он устроил театр одного актера, где мне отводилась роль злодейки.
Я подошла к нему медленно, чувствуя, как внутри натягивается струна. Не страха — ярости.
— Прекратите истерику, — мой голос был тихим, но в тишине прозвучал как удар хлыста. — Вы находитесь в кардиологическом центре, а не на базаре. Здесь люди после инфарктов, им нужен покой.
— Покой мне будет на кладбище! — Дмитрий картинно схватился за грудь. — Ты этого хочешь, да? У меня боли! Адские боли! А ты даже не подошла ко мне ночью!
— Вас осмотрел дежурный врач, Дмитрий. Сделал ЭКГ, взял тропонины. Острой коронарной патологии не выявлено. По предварительным данным, у вас межреберная невралгия на фоне алкогольной интоксикации и стресса.
— Врут! — взвизгнул он. — Вы все тут в сговоре! Я требую, чтобы меня лечила ты! Или ты боишься? Боишься, что рука дрогнет?
Он ухмыльнулся, и в этой ухмылке я увидела всё: его мелочность, его желание унизить меня публично, чтобы хоть как-то возвыситься самому. Он хотел разрушить мою репутацию, превратить меня из уважаемого хирурга в истеричную брошенку.
— Хорошо, — сказала я ледяным тоном. — Вы хотите полного обследования? Вы его получите. Марина, готовьте пациента к МСКТ с контрастированием. Полный протокол. Проверим каждую артерию.
— Вот так-то, — Дмитрий самодовольно подмигнул ошарашенным медсестрам. — С ней только так и надо. Жестко.
Через час я сидела в темной комнате диагностики, глядя на светящиеся мониторы. Рядом стоял рентгенолог, Петр Ильич, и нервно протирал очки.
— Елена Викторовна, — тихо сказал он. — Вы это видите?
Я видела. И от того, что я видела, кровь стыла в жилах.
Дмитрий думал, что он симулирует. Он думал, что использует медицину как оружие против меня. Но он не знал, что организм не умеет врать.
— Аневризма восходящего отдела аорты, — прошептала я. — Гигантская. Семь сантиметров. И... Боже, Петр Ильич, здесь признаки расслоения.
— Это бомба, — подтвердил рентгенолог. — Она может рвануть в любую секунду. Если он чихнет или снова начнет орать...
Судьба обладает злым чувством юмора. Человек, который разбил мне сердце метафорически, стоял на пороге того, чтобы его собственное сердце разорвалось буквально. Его истерика, его боли — это была не симуляция и не невралгия. Это была смерть, которая уже занесла косу.
Я резко встала.
— Готовьте операционную. Экстренно. Первая категория сложности. Я буду оперировать сама.
— Елена Викторовна, — осторожно начал Петр Ильич. — С учетом личных обстоятельств... этический комитет... Может, передать другому хирургу?
— Нет времени, — отрезала я. — Пока мы будем искать замену, он умрет. Я единственный специалист по дуге аорты в клинике сегодня.
Я вошла в палату к Дмитрию. Он лежал на кровати, листая журнал, и выглядел вполне довольным собой. Увидев меня, он расплылся в улыбке.
— Ну что, Ленусик? Нашла совесть в пробирках? Пришла извиняться?
Я подошла к кровати и сунула ему под нос планшет со снимком.
— Закрой рот и слушай меня внимательно, Дима. Потому что это, возможно, последний раз, когда ты меня слышишь.
Он осекся. Мой тон напугал его больше, чем крики.
— Видишь этот шар? Это твоя аорта. Главный сосуд тела. Она должна быть два сантиметра. У тебя — семь. Она расслаивается. Прямо сейчас.
— Ты... ты пугаешь... — он побледнел, губы затряслись. — Это развод? Чтобы я отстал?
— Если бы я хотела, чтобы ты отстал, я бы выписала тебя домой. И ты бы умер сегодня вечером, сидя на унитазе или пытаясь открыть банку пива. Твоя жизнь сейчас висит на нитке, которая тоньше волоса той блондинки, к которой ты ушел.
Дмитрий выронил журнал. Спесь слетела с него мгновенно, оставив голый, животный ужас. Он схватил меня за руку. На этот раз не было ни похоти, ни агрессии. Только мольба утопающего.
— Лена... Спаси. Пожалуйста. Я не хочу умирать. Я дурак, я все знаю... Леночка...
— Отпусти руку, — сухо сказала я. — Мне нужны стерильные руки, чтобы спасти твою никчемную жизнь.
Операция длилась восемь часов.
Это был ад. Его ткани были рыхлыми, сосуды истонченными — следствие десяти лет нездоровой жизни, стрессов и дешевого алкоголя.
Дважды у нас падало давление до критического. Один раз началась фибрилляция.
Я стояла над его раскрытой грудной клеткой. Я видела то самое сердце, которое когда-то любила. Сейчас это был просто орган. Больной, изношенный кусок плоти, требующий ремонта.
В какой-то момент, когда мы шили протез аорты, у меня мелькнула мысль: «Один неверный стежок. Одно дрожание руки. И всё кончится. Никто меня не осудит. Сложный случай, высокая смертность».
Это была секунда слабости. Темная, мстительная мысль.
Но потом я вспомнила свои слова: Книги не предают. И я не предам свою профессию. Я хирург. Я спасаю жизни, а не вершу суды.
— Зажим, — скомандовала я. Моя рука была тверда как гранит.
Мы закончили глубокой ночью. Я вышла из операционной, шатаясь от усталости. Халат был пропитан потом, ноги гудели. Но я знала: он будет жить.
Дмитрий пришел в себя через сутки в реанимации. Я зашла к нему на обход. Он лежал, опутанный трубками, бледный, слабый, но живой.
Увидев меня, он попытался улыбнуться. В его глазах стояли слезы.
— Лена, — прошептал он пересохшими губами. — Спасибо. Я... я все понял. Ты святая. Давай начнем сначала? Я буду носить тебя на руках. Я буду мыть полы в твоей больнице. Только прости.
Я смотрела на него и чувствовала... ничего.
Ни злости. Ни обиды. Ни торжества. Ни любви.
Передо мной лежал посторонний человек. Пациент № 405. Успешный кейс протезирования восходящей аорты. И всё.
Операция не только вырезала аневризму из его груди. Она вырезала его из моей души. Я видела его изнутри, в буквальном смысле, и там не осталось загадки.
— Дмитрий, — сказала я своим профессиональным, «докторским» тоном. — Операция прошла успешно. Реабилитация займет около полугода. Через неделю мы переведем вас в городскую больницу по месту жительства.
— В городскую? — он растерянно моргнул. — Но... а как же мы? Лена, я же люблю тебя!
— Вы любите жить, Дмитрий. И я дала вам этот шанс. Используйте его, чтобы исправить свои ошибки. Но не со мной.
— Лена! — он попытался приподняться, но запищали мониторы.
— Лежать, — строго сказала я. — Иначе швы разойдутся. Прощайте, Дмитрий. Берегите сердце. У вас оно теперь искусственное, на гарантии, но гарантия на чувства не распространяется.
Я развернулась и вышла из палаты, не оглядываясь. За спиной пищал монитор, отсчитывая ритм его новой жизни, в которой меня больше не было.
Я вышла на крыльцо клиники. Ночной дождь закончился, воздух был свежим и чистым.
Я глубоко вдохнула. Впервые за десять лет я дышала полной грудью. Груз прошлого упал с плеч. Я победила. Не его — себя.
— Елена Викторовна?
Я вздрогнула. У подножия лестницы стоял высокий мужчина с букетом — но не вульгарных роз, а нежных белых тюльпанов. И рядом с ним, держа его за руку, стоял маленький мальчик со шрамом на груди под свитером.
Это был Андрей Николаевич и его сын Миша.
— Мы... мы узнали, что у вас сегодня была сложная операция, — смущенно сказал Андрей. — Мишка настоял. Сказал: «Папа, тетя доктор устала, ей нужно подарить цветы, чтобы она улыбнулась».
Я посмотрела на них. На искреннюю улыбку мужчины. На сияющие глаза ребенка, чье сердце я починила неделю назад.
Это не было глянцевой картинкой. Это было настоящим. Теплым. Живым.
Я спустилась по ступенькам. Усталость как рукой сняло.
— Спасибо, Миша, — я взяла тюльпаны. Они пахли весной.
— Вы нас подвезете? — спросила я Андрея, неожиданно для самой себя. — Моя машина осталась на парковке, но я слишком устала, чтобы вести.
— Сочту за честь, — серьезно ответил он, открывая передо мной дверь обычного, надежного семейного седана.
Я села в машину. Посмотрела на окна реанимации на третьем этаже, где остался Дмитрий. Свет там горел, но для меня эта история была дописана. Я закрыла эту книгу и поставила на полку.
Впереди была новая глава. И на этот раз я не собиралась проводить её в одиночестве.
