Я шла домой, устало кутаясь в шарф, когда взгляд случайно зацепился за освещённое окно дорогого ресторана. Знаете, те окна, за которыми жизнь будто идёт в другом измерении — там блеск, лоск, смех, тарелки, на которых еда стоит дороже, чем наши еженедельные покупки.
И вот за одним из таких окон… она.
Сестра моего мужа.
Вся разодетая, сияющая, с бокалом вина, как будто с афиши жизни «успешной женщины». И перед ней — лобстер. Огромный, красный, со всеми этими клешнями, на которые мне даже смотреть смешно: я их видела разве что по телевизору.
Я застыла. Честно — ноги вросли в тротуар.
«Погодите… — мелькнуло у меня. — Это та самая сестра, на которую он тратит половину зарплаты? Та, которой тяжело, сложно, некуда податься, из-за которой мы откладываем зубы на полку?»
Я смотрела, как она смеётся, откидывает волосы, привлекает внимание официанта — словно была хозяйкой этого заведения. И внутри всё сжималось, как будто в меня воткнули невидимую иглу. Резко, неожиданно, глубоко.
Я прошла ещё три шага… и повернула обратно.
Нет, я не собиралась устраивать сцену в ресторане — я не из таких. Но домой я уже шла другой. Не той уставшей женщиной, которая считает копейки у кассы. А той, у которой внутри начало подниматься буря — знакомое чувство, когда долго терпишь, долго веришь, долго оправдываешь… а потом что-то щёлкает.
Дома муж сидел за столом, разбирал какие-то бумаги, будто это могла меня остановить. Я открыла дверь так, что она ударилась о стену, и он вздрогнул.
— Ты чего? — спросил он, даже не успев понять.
Но я уже кипела.
— Она в ресторане лобстера ела, а ты ей квартиру снимаешь! — выпалила я так, будто слова сами прорвались наружу.
Он моргнул, не поверив.
— Кто?
— Кто-кто! — я отмахнулась. — Твоя сестра! Сегодня! В окне ресторана видела! Ты говоришь, у неё "сложности", а она лобстеров щёлкает, как семечки!
Он растерянно поднялся.
— Подожди… Ты уверена, что это была она?
— А я что, не отличу её от манекена? — голос мой дрожал не от злости — от того, что мне было больно. Больно от дурацкого чувства: мне втолковывали жалость, а я верила.
— Может, это подруга заплатила, — пролепетал он. — Или корпоратив какой.
— Корпоратив? — я засмеялась, хотя смех получился неровный, дерганый. — В ресторане, где один лобстер стоит, как половина нашей аренды? Ей же негде жить, ты говорил! Она бедная, ты говорил! У неё тяжёлый период, ты говорил!
Он молчал.
И вот это молчание — оно только сильнее разжигало во мне огонь.
Я вдруг поняла, что мы давно живём не вдвоём.
Мы живём втроём: я, он и его вечная «бедная сестра», которой постоянно надо всё — внимание, деньги, помощь, поддержку, а отказываться она, видимо, не планирует.
— Знаешь, что самое обидное? — спросила я уже тише. — Я не против помогать. Но я против быть дурой. Я против того, чтобы кто-то ел деликатесы, пока мы считаем копейки и откладываем покупки до зарплаты.
Он провёл рукой по лицу.
— Я… я не знал, что она куда-то ходила. Думал, она дома. Она говорила, что экономит…
— Экономит? — я покачала головой. — Ну, экономит… на нас. Зато наслаждается. Как удобно!
Он хотел что-то сказать, но вовремя понял: сейчас любое слово — как спичка в бензобак.
И замолчал.
А я ходила по комнате, как тигрица в клетке. Каждая мысль ударяла сильнее предыдущей. Каждая вспышка воспоминаний о её «бедствиях» звучала как издевательство.
И тогда я впервые сказала то, что давно сидело у меня в горле:
— Ты не замечаешь, как она тобой пользуется?
Он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то… то ли сомнение, то ли страх.
Но ответить он так и не решился.
Он сидел за столом, будто его придавило моими словами. Хотя, признаться, давило его не столько то, что я сказала, сколько то, что он впервые увидел — я больше не собираюсь молчать.
— Слушай… — начал он осторожно. — Она просто… переживает сложный период.
— Она? Сложный период? — я вскинула брови. — А у кого сейчас лёгкий? У меня, думаешь, праздник каждый день? Или у тебя, когда ты пашешь, как ломовая лошадь? Но почему-то именно она — центр вселенной.
Он устало опустился обратно на стул.
— Ты не понимаешь, — пробормотал он. — Она всегда была… ранимая. Чуткая. Ей тяжело справляться.
— А по ресторанам ходить ей не тяжело? — я сложила руки на груди. — Лобстер ей в горло не застрял от «чуткости»?
Он вздохнул. Сильнее, чем обычно. Плечи опустились. Я поняла: внутри него началась тихая борьба. Он одновременно хотел защитить сестру и боялся потерять меня. А сидеть на двух стульях — не его сильная сторона.
— Может, ты неправильно всё интерпретируешь, — попытался он ещё раз, но уже неуверенно. — Может, это… случайность.
— Случайность? — я шагнула ближе. — Случайно оказаться в ресторане, где бокал воды стоит дороже нашего ужина? Случайно заказать лобстера? Случайно выглядеть так, будто она хозяйка жизни, а мы с тобой — её спонсоры?
Он молчал.
И тишина между нами начала разрастаться. Тяжёлая, липкая, как густой туман после дождя.
На следующий день я проснулась с решимостью. Знаете то чувство, когда ночь всё раскладывает по полочкам? Когда эмоции выгорают, остаётся только логика. Когда глупо делать вид, будто ничего не происходит.
Я встала, приготовила завтрак. Он зашёл на кухню, осторожно.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, — ответила я.
Сели. Поели. Молча.
Тарелки звенели громче обычного.
— Может… поговорим? — осторожно спросил он, когда убирал тарелки в раковину.
— Давай, — кивнула я.
Он сел напротив и сжал руки в замок.
— Я написал сестре. Спросил, была ли она в ресторане. Она говорит… — он сглотнул, — говорит, что подруга пригласила. Что ей было неудобно… отказаться.
— Подруга? — я усмехнулась. — Какая удобная подруга. Прям щедрость из всех щелей.
Он поморщился — ему было стыдно за эту версию даже больше, чем мне.
— Я попросил её прислать чеки, — добавил он. — Она… отказалась.
— Естественно! — я всплеснула руками. — Она ж не дура. Зачем ей рушить иллюзию, что ты её вечный кошелёк?
Он опустил взгляд.
И вот тут я впервые увидела: внутри него что-то треснуло. Как лёд весной — тихо, но необратимо.
К вечеру он пришёл ко мне с тетрадью — той самой, куда мы записывали расходы, чтобы хоть как-то контролировать бюджет.
— Я посчитал, — сказал он. — Сколько я трачу на неё. Сколько мы откладываем. Сколько… недостаёт нам самим.
Он протянул тетрадь.
Там цифры кричали громче любых моих слов.
На её запросы уходило больше, чем на наш общий быт.
Больше, чем на нас двоих.
Больше, чем мы вообще могли себе позволить.
— Я не понимал. Не замечал. Или… не хотел видеть, — выдохнул он.
— А она хотела, чтобы ты не видел, — сказала я тихо. — Ей выгодно.
Он кивнул. Сначала едва заметно, потом увереннее.
И тогда он произнёс:
— Я больше не буду так. Я скажу ей, что помощь только временная. Что сейчас мои приоритеты — здесь. Дома. Ты.
Я стояла молча. Только дышала.
И вдруг поняла: мне не нужна была его клятва.
Мне нужно было, чтобы он увидел. Сам. Без моих истерик, без доказательств, без моих метаний.
Он увидел.
И этого хватило.
Сестра позвонила вечером. Голос у неё был злой, колючий.
— Это ты его настроила! — заорала она. — Ты меня ненавидишь! Ты хочешь разрушить наши отношения! Он обязан мне помогать, ты понимаешь? Обязан!
Я отодвинула телефон от уха и спокойно сказала:
— Не обязаны мы. Никто никому ничего не должен, кроме уважения. А ты этим даже не пахнешь.
Она взвизгнула что-то нечленораздельное и отключилась.
Муж стоял рядом и держал меня за руку. И впервые за долгое время — сам.
— Спасибо, — сказал он. — Если бы не ты, я бы и дальше…
— Да ладно, — я махнула рукой. — Просто открой глаза и смотри. Не только на неё. На нас тоже.
Он улыбнулся — с той искренностью, которую я любила больше всего.
— Обещаю, — сказал он.
— Ну что ж, — я улыбнулась в ответ. — Посмотрим.
