Третьего января холодильник все еще напоминал продовольственный склад перед осадой. На верхней полке грустила половина тазика оливье, уже слегка потерявшая товарный вид, рядом, в кастрюле с веселыми ромашками, застыл холодец, который Елена Сергеевна варила шесть часов, проклиная всё на свете и поминая недобрым словом свиные ножки по триста рублей за килограмм.
Елена Сергеевна, женщина пятидесяти четырех лет, старшая медсестра частной клиники и по совместительству главный стратег, финансист и буферная зона семьи Смирновых, сидела за кухонным столом и меланхолично размешивала сахар в чашке. Сахар не растворялся, настроение — тоже.
Напротив сидел её муж, Олег. Он ковырял вилкой котлету, всем своим видом выражая вселенскую скорбь и муки совести, которые обычно посещают мужчин, когда они хотят сказать глупость, но еще не решили, с какой интонацией это сделать.
— Лена, — начал он, не поднимая глаз от котлеты. — Мама звонила.
— И как здоровье Аллы Семеновны? — Елена сделала глоток чая. — Давление в норме? Или опять магнитные бури мешают жить, любить и требовать внимания?
— Нормально у неё давление. У неё настроение... не очень.
— Ну надо же, — хмыкнула Елена. — А я думала, после того как мы ей оплатили путевку в Кисловодск и подарили новый ортопедический матрас, настроение должно быть как минимум приподнятое. Матрас, между прочим, тридцать тысяч стоил. Я на эти деньги могла себе пальто купить. Или два. Но я же святая женщина, я о спине твоей мамы думаю.
Олег наконец оторвался от котлеты и посмотрел на жену взглядом побитого спаниеля.
— Вот в том-то и дело, Лен. Матрас — это, конечно, хорошо. Но это... ну, быт. А мама хотела чуда.
— Чуда? — Елена приподняла бровь. — Это какого? Чтобы я научилась воду в вино превращать? Так я могу, только зачем нам столько вина?
— Мама обиделась, что ты ей на Новый год машину не подарила, — выпалил Олег и быстро засунул в рот кусок хлеба, словно создавая баррикаду.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит старенький холодильник «Атлант», который давно пора бы поменять, но все свободные деньги уходили то на репетиторов младшему сыну, то на зубы Олегу, то на капризы свекрови.
— Машину? — переспросила Елена очень тихо. — Стиральную?
— Нет, — Олег вздохнул. — Автомобиль.
— Автомобиль... — Елена посмотрела в окно. Там, в серой жиже январской оттепели, мокли соседские «Солярисы» и кредитные «Киа». — Олег, скажи мне, пожалуйста, а твоя мама в курсе, что у неё прав нет? Ей семьдесят лет, у неё катаракта на правом глазу и паническая атака при виде самокатчиков. Куда она ехать собралась? В Вальгаллу?
— Ну зачем ты так, — поморщился муж. — Она не водить хотела. Она хотела, чтобы машина была. Чтобы она могла сказать соседкам: «Дети подарили автомобиль». А возил бы я. Или внук.
— А, вот оно что. То есть мы должны взять кредит миллиона на два, чтобы Алла Семеновна могла козырнуть перед бабой Валей из пятой квартиры? — Елена почувствовала, как внутри закипает тот самый праведный гнев, который обычно заканчивается генеральной уборкой или скандалом. Сегодня хотелось скандала.
Она встала и подошла к раковине. Гора посуды после вчерашних гостей (приходила сестра Олега с мужем и тремя детьми, которые ели так, будто их держали в подвале месяц) смотрела на неё с укором.
— Олег, — Елена повернулась к мужу, вытирая руки полотенцем. — Давай посчитаем. Просто, по-житейски. Твоя зарплата — шестьдесят тысяч. Моя — семьдесят, если с дежурствами. Итого сто тридцать. Ипотека за квартиру, которую мы, кстати, брали, чтобы нам с твоей мамой не жить — тридцать пять. Коммуналка зимой — десятка, потому что кто-то любит ходить в трусах и открывать форточки. Еда, бензин твоему «Логану», который уже на ладан дышит, аптека... У нас свободного остатка — кот наплакал. Какая, к лешему, машина для мамы?
Олег отодвинул тарелку.
— Лен, ну ты же знаешь, у неё подруге, тете Зине, сын подарил «Джулион». Белый.
— Так у тети Зины сын — начальник в нефтянке, а не менеджер по продажам ламината, как некоторые! — не выдержала Елена. — И тетя Зина, к слову, сидит с внуками, когда её просят, а не изображает «умирающего лебедя», как только нужно забрать Пашку из школы!
— Не начинай, — Олег насупился. — Она нас вырастила.
— Тебя. Тебя она вырастила, Олег. Меня растили мои родители, царствие им небесное. И они, кстати, никогда не требовали «Бентли» за факт моего рождения. Мама радовалась коробке конфет и хорошему чаю. А тут — матрас за тридцатку ей «быт», Кисловодск — «скукотища», а машина — вынь да положь. Ты ей что сказал?
— Ну... я сказал, что мы подумаем.
— Что?! — Елена уронила полотенце. — Ты сказал «подумаем»? Олег, ты в своем уме? Слово «подумаем» Алла Семеновна переводит как «Лена сейчас поворчит, возьмет подработку, и к майским у меня будут ключи».
Олег молчал. Он знал, что жена права. Елена Сергеевна вообще обладала мерзким свойством быть правой практически всегда. Именно она десять лет назад настояла на ипотеке, когда Олег хотел проесть накопления в Таиланде. Именно она заставила его лечить зубы, пока они не высыпались окончательно. Она была тем самым фундаментом, на котором держалась их ячейка общества, но фундамент, кажется, начал давать трещину.
— Значит так, — Елена села обратно за стол. Голос её стал ровным и холодным, как медицинская сталь. — Передай маме, что мы подумали. И решили. Машину мы ей подарим.
— Серьезно? — у Олега загорелись глаза. — Ленка, ты лучшая! Я знал, что ты... А кредит где возьмем? В Сбере?
— Зачем кредит? — удивилась Елена. — Мы просто продадим твой «Логан». Добавим то, что отложено на ремонт ванной. И купим маме машину. Правда, тебе придется ездить на работу на маршрутке. С пересадкой. Полтора часа в одну сторону. Зато мама будет довольна.
Улыбка сползла с лица Олега медленно, как старые обои.
— В смысле — мой «Логан»? Мне же работать надо. Я же образцы вожу... ламинат, плинтуса. В маршрутке с плинтусом не пустят.
— Ну, это детали, дорогой. Зато перед бабой Валей не стыдно. Или есть второй вариант. Мы продаем твою долю в даче.
— Дачу нельзя! — взвился Олег. — Там баня! Я её три года строил! Там... там душа!
— А у меня, Олег, там не душа, а грыжа межпозвоночная от грядок, которые твоя мама требует засаживать каждый год, — отрезала Елена. — «Леночка, свои помидорки вкуснее». А то, что эти помидорки золотые выходят, если посчитать бензин, удобрения и мои нервы, это никого не волнует.
Она встала и начала агрессивно загружать посудомойку. Тарелки звенели, как мечи на поле брани.
— Я устала, Олег. Я реально устала быть хорошей для всех. Я работаю как лошадь. Я прихожу домой и встаю к плите. Я считаю каждую копейку, чтобы летом мы могли хоть на неделю в Турцию слетать, пузо погреть. А твоя мама сидит в своей трешке, сдает вторую комнату студентке (деньги с которой, кстати, куда деваются? Правильно, в «кубышку», о которой нам знать не положено) и требует машину. Знаешь что? Я объявляю санкции.
— Какие еще санкции? — Олег напрягся. В политике он разбирался слабо, но слово звучало угрожающе.
— Экономические. С этого дня мы перестаем спонсировать капризы. Продукты маме возим? Возим. Лекарства покупаем? Покупаем. Коммуналку её я оплачиваю онлайн? Оплачиваю. Всё. Лавочка закрыта. Хочет машину — пусть достает свою «кубышку».
— Она обидится, — тихо сказал Олег. — У неё сердце.
— У неё не сердце, а пламенный мотор, — парировала Елена. — А обижаться — это её хобби. Пусть обижается. Может, на обиде сэкономим пару тысяч.
Следующие две недели прошли в режиме холодной войны. Алла Семеновна, узнав, что вопрос с машиной не просто завис, а с треском провалился, перешла к активным боевым действиям.
Сначала были звонки.
— Олежек, сынок, — плакала трубка голосом умирающей актрисы провинциального театра. — У меня так колет в боку... Наверное, это от расстройства. Я ведь просто хотела почувствовать себя человеком. Неужели я многого прошу? Вон у Светки зять даже дачу на тёщу оформил, а вы...
Олег слушал, бледнел, пил валерьянку, но держался. Потому что Елена Сергеевна предупредила: «Дашь хоть копейку сверх оговоренного бюджета — будешь питаться «Дошираком» до весны. Я не шучу».
Потом пошла тяжелая артиллерия. Алла Семеновна приехала в гости без предупреждения.
Было субботнее утро. Елена только-только нанесла на лицо дорогую тканевую маску (подарок коллеги) и собиралась двадцать минут полежать в тишине, представляя себя на Мальдивах.
Звонок в дверь прозвучал как сирена воздушной тревоги.
На пороге стояла свекровь. В норковой шубе (купленной, кстати, с помощью Елены пять лет назад), с поджатыми губами и маленьким пакетиком, в котором сиротливо лежали три сморщенных яблока.
— Я приехала посмотреть в глаза своей невестке, — заявила она, переступая порог и не разуваясь. — Олег, где тапочки? Почему у вас так пахнет хлоркой? Лена, ты что, опять травишь нас химией?
— Здравствуйте, Алла Семеновна, — глухо сказала Елена из-под маски. — Хлоркой пахнет, потому что я мою полы. Сама. Без клининга.
— Могла бы и не мыть, все равно грязно, — привычно уколола свекровь, проходя в кухню. — Чаю налейте. У меня сахар упал.
За столом разыгралась драма в трех актах.
Акт первый: «Я вам жизнь отдала». Алла Семеновна перечисляла все свои подвиги, начиная с тяжелых родов Олега (сорок лет назад) и заканчивая тем, как она сидела с внуком Пашкой, когда у того была ветрянка (один раз, полдня, пока Елена бегала в аптеку).
Акт второй: «Сравнение не в вашу пользу». Были упомянуты все дети подруг, которые озолотили своих матерей. Сын тети Зины с «Джулионом» был канонизирован при жизни.
Акт третий: «Ультиматум».
— В общем так, — Алла Семеновна отодвинула пустую чашку. — Я понимаю, денег вам жалко. Вы молодые, вам жить хочется, у вас свои интересы... А мать — это так, отработанный материал. Но я нашла выход.
Олег и Елена переглянулись.
— Я видела рекламу, — торжествующе продолжила свекровь. — Можно взять машину в рассрочку. Без первого взноса. Вы просто оформите на себя, будете платить понемногу, тысяч по сорок в месяц... Это же копейки для вас! Лена вон, я вижу, кремы себе покупает дорогие, маски всякие. Значит, деньги есть.
Елена медленно сняла маску. Лицо её было свежим, но глаза метали молнии.
— Сорок тысяч, — повторила она. — Алла Семеновна, а вы знаете, сколько стоит смена сустава, которую вам врач рекомендовал через год делать?
— Ой, да ладно, по квоте сделают! — отмахнулась свекровь. — Государство обязано!
— Квоту ждать три года. А платно — триста тысяч. Мы эти деньги откладываем. По пять, по десять тысяч в месяц. Чтобы, когда вам приспичит, вы не орали от боли, а легли в нормальную палату.
— Не надо меня хоронить раньше времени! — взвизгнула Алла Семеновна. — Я машину хочу сейчас! Пока я жива!
И тут Елену прорвало. Спокойно так, без истерик.
— Хорошо. Олег, доставай папку.
— Какую? — испугался муж.
— Синюю. С документами. И калькулятор.
Елена положила на стол лист бумаги и ручку.
— Алла Семеновна, давайте играть в рынок. Вы хотите машину за два миллиона. Прекрасно. Мы берем её. Но, так как бюджет у нас не резиновый, мы урезаем другие статьи расходов. Смотрим.
Она начала писать, проговаривая вслух:
— 1. Помощь маме ежемесячная (продукты, лекарства, мелкие хотелки) — 15 000 рублей. Вычеркиваем. Будете жить на пенсию. Она у вас, слава богу, двадцать две тысячи. Плюс аренда комнаты — еще пятнадцать. Проживете.
— 2. Оплата дачи (взносы, свет, дрова для бани) — 50 000 в год. Дачу продаем. Деньги — в первый взнос. Олегу баня не нужна, он в городской душ сходит.
— 3. Подарки на праздники (8 марта, День рождения) — обычно это тысяч 20-30. Вычеркиваем. Будет открытка в Ватсапе. Бесплатная.
— 4. Накопления на ваш сустав и зубы. Обнуляем. Если что случится — в порядке общей очереди в районную поликлинику, к терапевту, который один на пять участков.
Елена подняла глаза на свекровь.
— Итого, если мы затянем пояса, перестанем есть мясо и продадим дачу, мы сможем купить вам эту несчастную машину. Она будет стоять во дворе, гнить, терять в цене, вы будете сдувать с неё пылинки и хвастаться соседкам. Но когда у вас заболит колено или, не дай бог, сломается холодильник — к нам не обращаться. У нас автокредит. Согласны?
Алла Семеновна сидела красная, как тот самый советский флаг. Она хватала ртом воздух.
— Ты... ты торгуешься с матерью? Ты считаешь куски у меня во рту? Олег! Ты слышишь это?
Олег сидел, вжав голову в плечи. Он смотрел на жену, на мать, на листок с цифрами. И вдруг в его глазах что-то щелкнуло. Может, вспомнил, как тащил на себе мешки с цементом для маминого ремонта. Может, представил, как будет ездить на маршрутке без своей любимой дачи.
— Мам, — сказал он тихо, но твердо. — Лена права. Мы не потянем.
— Что?! — Алла Семеновна не верила своим ушам. — Ты предаешь мать ради этой... этой...
— Эта — моя жена, — перебил Олег. Голос его окреп. — И она, между прочим, единственная, кто знает, где лежат твои таблетки и как записать тебя на МРТ. Мам, машины не будет. Будет нормальная жизнь, помощь, вкусная еда и лечение. Или будет железяка под окном и голодная старость. Выбирай.
Алла Семеновна встала. Величественно запахнула шубу.
— Я поняла. Я всё поняла. Вы меня не любите. Вы ждете моей смерти. Но я вас всех переживу!
Она гордо вышла в коридор, громко хлопнув дверью так, что с вешалки упала кепка Олега.
Вечером в квартире было тихо. Елена жарила сырники — любимое блюдо мужа. Запах ванили и жареного творога наполнял кухню уютом и покоем.
Олег подошел сзади, обнял жену, уткнувшись носом ей в плечо.
— Ленка, прости меня. Я тряпка.
— Тряпка, — согласилась Елена, переворачивая сырник. — Но своя, родная. Из микрофибры.
— Она теперь звонить не будет месяц.
— И слава богу. Хоть на телефоне сэкономим.
— Ты правда продала бы дачу?
— Дурак ты, Смирнов, — усмехнулась Елена. — Кто ж продаст место, где у меня клубника сортовая растет? Это я так, для педагогического эффекта. Блеф.
— Ты страшная женщина, Елена Сергеевна.
— Я не страшная. Я просто бухгалтер своего счастья. Иди руки мой, ужинать будем.
На телефоне Олега пиликнуло уведомление. Пришло сообщение от мамы:
«У тети Зины машина сломалась, ремонт на 50 тысяч. Аферисты кругом! Олежек, привези завтра картошки, спина болит в магазин идти. И Лене привет передай, пусть не дуется, у меня давление».
Елена прочитала сообщение через плечо мужа и рассмеялась. Смех был легкий, без злобы.
— Ну вот, — сказала она, выкладывая румяный сырник на тарелку. — Жизнь продолжается. Картошка — это тебе не «Джулион». Картошку мы потянем.
— А машину? — спросил Олег, улыбаясь.
— А машину... — Елена подмигнула. — Машину я себе куплю. Швейную. Давно мечтала. И буду строчить на ней... новые планы по захвату мира.
За окном падал снег, скрывая грязь и серость, а на кухне было тепло, пахло ванилью, и казалось, что никакие свекрови, кризисы и ипотеки не могут разрушить этот маленький, но крепкий мир, который держался на плечах одной уставшей, но очень мудрой женщины.
Олег уже убирал тарелки в посудомойку, а Елена заваривала чай с мятой — их вечерний ритуал примирения с миром, — когда в дверь позвонили. Настойчиво, требовательно, как звонят только люди с плохими новостями или хорошим коньяком. Учитывая, что был девятый час вечера середины января, второй вариант исключался.
На пороге стоял незнакомый мужчина в дорогом пальто и с кожаным портфелем. За его спиной маячил консьерж их подъезда, дядя Миша, с таким выражением лица, будто он привел самого президента.
— Елена Сергеевна Смирнова? — спросил мужчина, доставая визитку. — Артемьев Павел Викторович, нотариус. Мне необходимо поговорить с вами о наследстве Зинаиды Петровны Крыловой.
Елена почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Тети Зины? Но она же... Алла Семеновна только что писала про ремонт машины...
— Зинаида Петровна скончалась три дня назад, — сухо сообщил нотариус. — Инфаркт. И, согласно её завещанию, вы являетесь единственной наследницей. Всего.
Из кухни выглянул Олег с полотенцем в руках.
— Лен, что случилось?
Елена обернулась к мужу. В её глазах читалось полное недоумение.
— Олег... Тетя Зина умерла. И оставила мне наследство. Но я её видела всего раз в жизни, на юбилее твоей мамы пять лет назад...
Нотариус кашлянул.
— Могу я войти? Боюсь, история довольно... необычная. И касается не только денег. Читать 2 часть >>>