В подвале на Тверской стоял густой, сизый дым. Пахло дешевым табаком, перегаром, прокисшим пивом и мокрыми пальто. Это был тот самый «кабацкий угар», о котором шепталась вся интеллигентная Москва, и в котором, как в омуте, топил свою тоску Сергей Есенин.
Гул голосов стих внезапно. Кто-то звякнул вилкой о тарелку, но тут же был шикнут соседом. Все взгляды устремились в центр зала. Там, под электрической лампой, отбрасывающей резкий желтый свет, стоял он.
Сергей не вышел на сцену — здесь её и не было. Он просто встал из-за стола, отодвинув стул ногой. Пиджак небрежно наброшен на плечи, руки свободны, словно крылья подбитой птицы. Его золотые волосы, те самые, о которых он писал с такой нежностью, были взъерошены и светились в пятне света, как нимб падшего ангела.
— Мне осталась одна забава: / Пальцы в рот — и веселый свист — начал он. Голос его, сначала тихий, хрипловатый, вдруг набрал силу, зазвенел, ударяясь о низкие своды кирпичного потолка.
За столом слева замерли двое. Женщина в меховом воротнике смеялась, глядя на поэта с обожанием и пьяной поволокой в глазах. Рядом с ней, опершись на локоть, слушал мужчина в тельняшке — возможно, матрос с Балтики, случайно прибитый к берегу в этом московском подземелье. Он смотрел на Есенина серьезно, почти сурово, узнавая в этих рваных строках свою собственную, беспутную правду.
Есенин читал не для критиков. Он читал для них — для проституток, воров, извозчиков и спившихся бывших дворян. Для того мужика в красной рубахе, что сидел, развалившись, у стены. И даже для того бедолаги на переднем плане, что уже уронил тяжелую голову на грудь, побежденный «зеленым змием», но всё еще сжимал в руке недопитый стакан.
Позади поэта черным зевом зиял раструб граммофона, но сейчас он молчал. Никакая пластинка, никакой механический фокстрот не могли заглушить живую, кровоточащую душу, которую Есенин выворачивал наизнанку перед этой разношерстной публикой.
Он вскинул руку, указывая куда-то вверх, сквозь кирпичи и штукатурку, туда, где должно быть небо. Но неба не было. Был только этот подвал, этот «Москва кабацкая», ставшая ему и домом, и тюрьмой.
В этот момент перед его глазами не было ни грязных скатертей, ни окурков, разбросанных по дощатому полу. Ему казалось, что он снова в Константинове. Что вместо сигаретного дыма — туман над Окой, а вместо звона стаканов — шелест берез под родительским окном. Он читал о любви, о покинутом доме, о том, как «проскакал на розовом коне» свою юность.
— Я теперь скупее стал в желаньях, / Жизнь моя? иль ты приснилась мне?
В голосе его зазвучала такая пронзительная тоска, что даже официант у стойки в дальнем углу замер с подносом в руках. Есенин был королем этой ночи, златоглавым хулиганом, любимцем толпы. Но в его светлых, широко открытых глазах, устремленных в пустоту, читалось одиночество. Страшное, ледяное одиночество человека, который кричит всему миру «Любите меня!», но сам уже не может найти покоя.
Он закончил. Рука бессильно опустилась. На секунду повисла тишина, тяжелая и вязкая. А потом подвал взорвался. Хлопали, стучали кружками, кричали «Серега!», «Браво!», «Давай еще!».
Есенин слабо улыбнулся, поправил сползающий пиджак и сел. Свет в его глазах погас. Он снова стал просто посетителем кабака, одним из многих. Он потянулся к графину с водкой, чтобы залить тот пожар, который сам же только что разжег в своей груди. Снаружи, за стенами подвала, шумела новая советская Москва, а здесь, в табачном дыму, догорала последняя поэма русской деревни.
Если интересно, прошу поддержать лайком, комментарием, перепостом, и даже может быть подпиской! Не забудьте включить колокольчик с уведомлениями! Буду благодарен!