Но вот самолеты… При мысли о самолетах Глухой почувствовал себя так, словно он сидит на вершине этой круглой лысой горы-язвы абсолютно нагишом, будто с него содрали не только одежду, но и кожу. Но если размышлять трезво, то становится понятно, что самолеты не прилетят. Во-первых, как они найдут эту гору; во-вторых, даже, если они ее найдут, как будут бомбить или обстреливать, ведь фалангисты расположились на расстоянии всего нескольких десятков метров от вершины, на которой засели партизаны; в-третьих, какой резон посылать самолеты, чтобы уничтожить пятерых партизан, когда можно обойтись минометом; и в четвертых, что это вообще за добыча для бомбардировщиков – пяток измученных партизан, которые все равно умрут?
Плохо, что нет воды, почти нет, зато есть бурдюк с вином. Но мы бы сейчас предпочли иметь бурдюк с водой – бывает же такое! За неимением воды будем утолять жажду вином, да и терпеть-то осталось совсем недолго – до появления миномета или самолетов.
Во время этих размышлений в голову Глухого пришла удачная мысль. Она пришла после очередного предложения сдаться со стороны осаждавших: «Сдавайтесь, бандиты, пока самолеты не разнесли вас в клочья!»
Значит, все-таки самолеты.
Вот сейчас она и пришла, эта мысль. Глухой, дождавшись тишины, как бы в ответ на предложение сдаться, выстрелил в землю из пистолета, тяжелого девятимиллиметрового «стара», подождал немного и выстрелил еще четыре раза через неравные промежутки, потом сосчитал, не торопясь, до шестидесяти, и сделал последний выстрел. После чего на вершине установилась мертвая тишина.
На эту приманку попался капитан, командовавший фалангистами. Он был возбужден боем и чувствовал вину за гибель своих людей при бессмысленной атаке; этого можно было бы избежать при правильной оценке ситуации, а теперь они лежат неподвижно, разбросанные там и сям по склону этой чертовой горы, и второй лейтенант, его друг, лежит там же. Капитан высунулся из-за валуна и с чувством поругался на партизан. Тишина. Капитан взобрался на валун и еще поругался. Тишина. Капитан с руганью зашагал вверх по склону. Тишина. И только когда капитан приблизился на то расстояние, что наметил себе Глухой, раздалась короткая очередь.
А потом прилетели самолеты.
Гибель отряда Глухого сильно осложнила выполнение операции по подрыву моста. Она сделала ее практически невыполнимой: задержать солдат обоих блок-постов силами нескольких партизан на то время, что потребуется Джордану на установку взрывчатки, – это еще было в какой-то мере возможно, да и то при очень благоприятном стечении обстоятельств, но об уничтожении солдат (вы понимаете, это обязательное условие, ведь живые солдаты не скажут партизанам: «Проходите, если у вас документы в порядке») и, соответственно, об отходе не следовало и мечтать. В сущности, все участники операции были обречены, но тут…
Но тут (прошу извинить за этот театральный прием – не смог удержаться) появился беглец Пабло в сопровождении навербованных где-то партизан, что было очень хорошо, и лошадей, что было почти так же хорошо, и все вместе давало какую-то надежду. Пришлось его простить.
Между строк. Роберт Джордан нередко вспоминает о своем деде – герое Гражданской и последующих войн регулярной армии США с индейскими племенами. Война с племенами в его воспоминаниях выглядит настоящей войной, так, например, в битве при Литтл-Бигхорн с племенным союзом лакота – шайенны Седьмой кавалерийский полк армии США потерял пять рот (почему рот? кавалерийский полк вроде состоит из эскадронов) и своего командующего, знаменитого генерала Джорджа Кастера. Интересно, была ли у индейцев артиллерия?
Похоже, Хемингуэй был так же «повернут» на военных подвигах американской армии, особенно на теме Гражданской войны, как и Фолкнер. Но предпочтения их находились по разные стороны ЛБС.
Последнюю ночь перед операцией Джордан провел в объятиях Марии, секса не было по причине недомогания Марии, зато была любовь и разговоры, очень длинные и душевные разговоры, тот самый бессвязный и трогательный диалог, до которого Э. Х. такой любитель и по которому он такой специалист. Словом, было у них все почти как в жизни бывает, но именно почти. Благодаря этому почти, этому невесомому дару, этой волшебной палочке, мастер, легко касаясь ею прозы нашей жизни, умеет превратить эту прозу, порой довольно жалкую, в литературу.
Поместился в этих разговорах, видимо, для баланса (вспомним рассказ Пилар об ужасах Гражданской войны в Авиле, творимых влюбленными в Республику партизанами во главе с Пабло), и наивный рассказ Марии о кровавых безобразиях, учиненных фалангистами в родном ее городке, о гибели ее родителей у нее на глазах, и о том, что произошло с ней самой и с другими девушками. Рассказ истово любящей девушки, растворившейся в своей любви до полной прозрачности, и потому наивно-откровенный, подробный, даже детальный. Благодаря чему и пробирает читателя до самой печени, как, собственно, и было задумано.
Ничего нового об отвратительных склонностях людей, опьяненных алкоголем и безнаказанностью, к жестоким и безрассудным действиям мы из этого рассказа не узнали. Особенно с учетом текущих событий на фронте, да и в тылу тоже; тут уж наши родные СМИ вкупе с коллегами с той стороны постарались. И это старое, и как будто известное и когда-то слышанное, коробит с прежней силой. Слишком уж легко человек, который и звучит гордо, и является образом и подобием Божиим, превращается в исчадие. Впрочем, в этом конкретном случае, в этом рассказе Марии, вероятно, сыграл свою роль талант автора.
Подводя итог разговорам, Джордан заявил, что вовсе не намерен приводить в этот мир, такой несовершенный, ни дочь, ни сына; вот когда мир изменится к лучшему, тогда – да, а пока вся любовь, какую он способен дать, пусть достанется ей, Марии. Пропаганда отказа от потомства налицо. Хорошо, что Мария не согласна: «Как же мир может стать лучше, если в нем не будет наших детей, детей тех, кто борется против фашистов?» Правильно! Молодец Мария!
Между строк. Да и вообще, что это за мир, в котором нет детей! Для кого он? Для опошленных собственной жизнью взрослых? Да ведь мир-то по-настоящему любят только дети, значит, для них он и существует.
Не планировал писать об этом, но при повторном прочтении понял – надо: у Джордана с Марией в эту последнюю ночь, короткую ночь, что длилась и длилась, благодаря разнообразным отступлениям в сторону от основного сюжета (у хорошего писателя миг как век!), все получилось. Очевидно, у Марии здоровье наладилось. Но вот это все, растянутое на добрую страницу, – литературщина чистейшей воды. Очень легко представить себе сидящего за письменным столом Э. Х. и тоскливо насилующего себя в поисках живого слова для корректного изложения простейшей ситуации. Тоскливо, а потому и бесплодно.
Продолжение следует.