Помимо выпавшего вопреки законам природы снега и исчезновения вместе с Пабло всяких прибамбасов, необходимых для подрыва (Пабло, как вы помните передумал – стыдно стало – и вернулся в отряд с людьми и лошадьми, но без прибамбасов, которые выбросил в реку в порыве гнева, еще до того как ему стало стыдно), на голову Джордана обрушилась еще одна неприятность – существенная, но уже ничего не меняющая: о готовящемся подрыве моста и о прибытии в расположение отряда Пабло взрывотехника для выполнения этой мисси знали все окрестные партизаны, следовательно, могли пронюхать и враги, и еще: круглосуточное наблюдение за дорогой, организованное Джорданом, установило, что по ней в сторону фронта, то есть навстречу предполагаемому наступлению Республиканской армии, непрерывным потоком двигаются войска и техника фалангистов. Следовательно, враги пронюхали и о наступлении (наш знакомый, советский генерал Гольц, по этому поводу скорбно заметил, что на его памяти на этой войне не было еще ни одного наступления, о котором не проведали бы враги) и готовились его встретить.
Джордан, повинуясь чувству долга, а на самом деле питая слабую, но не желающую исчезать надежду, что наступление и, соответственно, подрыв моста, будет отменено, отправил самого надежного и подготовленного бойца, Андреса, деревенского матадора, Бульдога Вильяконехоса, внутреннему миру которого автор щедро отсыпал несколько страниц своего таланта, через линию фронта с донесением к командиру наступающей дивизии, Гольцу, хотя и понимал, что отменить бомбардировку и наступление до рассвета невозможно. Если вообще возможно отменить наступление, когда войска уже вышли на исходные рубежи.
Приключениям этого посыльного, его скитаниям по тылам Республиканской армии, его общению с высокопоставленными военными и политическими руководителями этой армии, закончившимся, между прочим, заключением под стражу за шпионаж в пользу фашистов (если бы не появившийся внезапно Карков, его бы обязательно расстреляли), посвящена целая глава.
Привожу несколько примечательных моментов из этой главы.
Из кузова разбитого грузовика, везущего боеприпасы, на дорогу вывалились тысячи пуль (?) «и валялись в дорожной пыли». Очевидно, речь здесь идет не о пулях, а о патронах. Понюхавший пороху Э. Х. такой несуразности допустить не мог, отношу ее целиком на счет переводчика, г-жи Дорониной И. Нехорошо-с! Эти мелочи портят хорошее в целом впечатление от произведения. Хотя в целом перевод недурен, в художественном отношении, я имею в виду.
Немедленно привожу пример в подтверждение моих слов. Вот как выглядит товарищ Андре Марти (кто реально скрывается под этим именем, не могу сказать), старый коммунист, политический руководитель вооруженных сил Республики: «…его серое лицо несло на себе печать разложения. Оно выглядело так, словно его скроили из омертвелой кожи, какая бывает под когтями очень старого льва» – вот как! Впечатляет, хотя и не могу выбросить из головы глупый вопрос: «А что, Э. Х. заглядывал туда, под когти старого льва?» Внутри себя товарищ Марти безобразен точно так же, как и снаружи – можете проверить лично, прочитав главу сорок вторую. Вообще, автор не церемонится с коммунистическими вождями – для Пасионарии так же нашел несколько «ласковых» слов.
Между слов. Я полагал, что имя «Пасионария» следует писать с двумя «с», как и в слове «пассия» (это отчасти попытка пошутить), но в тексте оригинала ее имя написано с одной «с», правда, по-испански.
В других грузовиках везут солдат поближе к линии фронта, на рассвете они пойдут в наступление. В свете фар встречной машины вдруг на мгновение стали видны их лица, «и свет, заставший их врасплох, показывал их такими, какими они не позволяли себе выглядеть днем, стыдясь обнаружить свои мысли друг перед другом, – пока не началась бомбежка или атака, тогда уж никто не следил за выражением своего лица».
Любопытным и несведующим сообщаю: Андрес успел при содействии вовремя появившегося Каркова передать донесение Дювалю, начальнику штаба Гольца. Сам Гольц уже был на передовой, где развертывались войска для наступления. В тот самый момент, когда до него дозвонился Дюваль, доложил о ситуации и предложил отменить наступление, над головой Гольца раздался рев республиканских самолетов, летящих на бомбежку позиций фалангистов. Еще через несколько минут раздались взрывы. Их услышал и Джордан, лежащий за деревом на склоне горы и наблюдающий сквозь редеющие утренние сумерки за мостом. Значит, взрывать. Он, в сущности, и не сомневался, что придется взрывать. Наступало утро.
Еще раз между строк. Вспомнил еще одну «русскую» фамилию – Варлов. Варлов и Карков – натурально, самые распространенные русские фамилии. Вряд ли автор мог где-то их вычитать, скорее всего взял из собственной головы. И в самом деле, к чему озадачиваться и тратить драгоценное время, отрывая его от творчества, когда можно просто наградить своих героев первым пришедшим в голову сочетанием букв – все равно никто не разберется, это же русские.
Прежде, чем переходить к финалу остановлюсь на очень удачном месте – картине, которую видит лежащий в лесу на мягкой и душистой подстилке из сосновой хвои Джордан; он наблюдает как предрассветный уже прозрачный сумрак медленно, но неотвратимо уступает место утреннему свету, как предметы вокруг чернеют, а пространство между ними светлеет, и огни, ярко светившие в темноте, постепенно желтеют и окончательно меркнут с приходом дня; и считает про себя минуты, оставшиеся до того мгновения, когда первые выстрелы далеко разнесутся по склонам гор, пугая птиц и животных. Это самое начало главы сорок третьей, почти целая страница высокохудожественной прозы. Впору и кому-нибудь из наших. Читайте и радуйтесь.
После этой страницы идет очередной внутренний монолог Джордана, в котором есть замечательный эпизод с белочкой – красота! Я чуть не прослезился, даже Толстого вспомнил, того, что «без бороды», с его дятлом, «пестреньким платочком пролетевшим по березовой роще».
И только уже после всех этих лирических отступлений и красот наступило время мужчин, время убивать. «Своего» часового Джордан уложил одним выстрелом, христианину дедушке Ансельмо потребовалось два – текущие из глаз слезы жалости к часовому и к самому себе, убийце, помешали хорошо прицелиться.
Немедленно за тем раздались взрывы гранат и оружейная стрельба: партизаны обстреляли блок-посты, завязалась перестрелка. Джордан спустился по опорам под мост и приступил к работе, Ансельмо подавал ему сверху, с моста, взрывчатку, гранаты, проволоку, плоскогубцы. Под звуки выстрелов и гранатных разрывов, доносившихся с обеих сторон, работалось хорошо, споро. Взрывчатку удалось установить с обеих сторон моста в нужном количестве и в нужных местах. Между тем стихла стрельба, значит, с солдатами покончено. Можно взрывать и отходить.
В целом вся операция прошла в строгом соответствии с подробнейшим планом, заранее разработанным Джорданом, в котором было предусмотрено все, за исключением того, кому придется отдать свою жизнь в обмен на выполнение плана.
Мост взорван, задание Республики выполнено.
Погибло несколько партизан, в том числе и Ансельмо, которого убил долетевший до него при взрыве обломок мостовой опоры.
Потом появились солдаты и танки. Уцелевшие партизаны ускакали в горы и Мария с ними. А Джордан остался лежать в засаде, дожидаясь преследователей; он не мог уйти, потому что на него упал его конь и сломал ему ногу так, что кость вышла наружу; конь упал потому, что его рядом с ними разорвался снаряд, выпущенный танком.
Матерщинник Агустин попрощался последним. Со словами: «Хочешь я застрелю тебя, англичанин? Хочешь? Мне не трудно».
Джордан лег поудобней и стал дожидаться солдат. Вскоре они появились. Впереди ехал лейтенант Боррендо, его худое лицо с острым подбородком (настоящий наваррец) было серьезным и мрачным.
В целом финал, хоть и кажется несколько затянутым, впечатляет. Вся сорок третья глава очень хороша. Остается ощущение мощного финального аккорда, в который автор вложил весь свой талант, все свое вдохновение. Никаких натяжек, коими грешил автор временами. Никакой пошлой литературщины. Чистая, чистейшая мужественная проза от Хемингуэя.
Таким и должен быть финал.