Есть в самом начале пятой главы замечательный эпизод почти на страницу: после долгого пребывания в душной пещере, служащей лагерем для отряда Пабло, Джордан выходит наружу и с особым удовольствием глубоко вбирает в себя чистый ночной холодный воздух гор, благоухающий сосной и росными луговыми травами у ручья. Воздержусь от цитирования, но должен заявить: хорошо! Поэзия качественной прозы, о которой столь пекся всегда Иван Алексеевич Бунин, и в собственных сочинениях, и безрезультатно (по его же мнению) требуя того от собратьев по перу (особенно символистам от него доставалось), налицо. И мастерство налицо. Это место – не единственное в романе, где автор дает волю своему художественному чувству. Эти места вы сможете при желании отыскать и самостоятельно. Так что глубиной самоанализа и живостью диалогов не исчерпывается арсенал профессиональных приемов уважаемого автора.
Или вот еще: легкие бомбардировщики «Хейнкель 111» летят над Кастилией на бомбардировку, «…в эти утренние часы под ними – желто-коричневая земля, испещренная белыми нитями дорог и пятнышками деревень, и по всему этому, как тени акул по песчаному дну океана, скользят тени «Хейнкелей». Это ли не поэзия!
Нет, действительно, пора возвращаться к повествованию.
Благодаря участию Пилар, переговоры с командиром соседнего отряда по прозвищу «Глухой» прошли очень хорошо, да и сам Глухой оказался серьезным человеком. Это был «невысокий коренастый человек, с очень смуглым широкоскулым чисто выбритым лицом, седыми волосами, широко поставленными желтовато-карими глазами, непроницаемыми как у рептилии, с длинной верхней губой над узкой щелью рта и крючковатым, как у индейца, носом с тонкой переносицей». Словом, очень серьезный человек.
Он уже знал о появлении в горах Джордана, знал, что Джордан – подрывник, более того, он знал и о задании Джордана – «…ведь это наши горы…». Переговоры с ним под выпивку прошли очень позитивно, детально договорились обо всем, при этом немногословный, как было заявлено автором, Глухой говорил довольно много (может быть по причине своей глухоты он предпочитал говорить сам, а не слушать других?), держась при этом телеграфного стиля, меняя запятые на точки, опуская предлоги.
Смущал Глухого лишь тот самый нюанс, а именно необходимость взорвать мост не ночью, а утром, когда рассветет.
«Ты пойми, товарищ, – вразумлял он Джордана, – Трудность в том, что все надо сделать утром. – Он больше не говорил на птичьем испанском и смотрел прямо в глаза Роберту Джордану – не испытующе, а спокойно и наставительно, без подозрительности и без того непроницаемого превосходства ветерана, которое сквозило в его обращении с ним прежде. – Я понимаю твою задачу, знаю, что караульные посты нужно ликвидировать и организовать прикрытие моста, пока ты будешь делать свою работу. Все это я прекрасно понимаю. И это нетрудно сделать затемно или на рассвете. В самой операции нет ничего трудного. Но уйти после ее выполнения и выбраться из здешних мест при дневном свете – большая проблема».
Глухой еще долго убеждал Джордана в том, что взрывать мост утром, значит накликать на себя большие неприятности и наконец прямо спросил: «А если я сделаю это ночью?»
«Тогда меня расстреляют», – ответил Джордан.
«Если ты сделаешь это днем, то тогда, скорее всего, расстреляют нас всех», – сказал Глухой.
«Раз мост будет взорван, для меня это не так уж важно», – ответил Джордан.
На этом дебаты и закончились. Днем так днем.
На обратном пути благородная Пилар дала возможность Джордану побыть наедине с Марией, и надо сказать, что они воспользовались этой возможность на славу. Так что земля плыла под ними. Тем более, что все понимали, Пилар в том числе, – другого раза у них может и не быть. Так оно и вышло – Э. Х. верен себе, и по привычке украсил окончание повествования гибелью главного героя, изобразив эту сцену в своем фирменном, скупом и мужественном, стиле оптимистической трагедии. А иначе не забраться читателю под кожу.
Непосредственно после любви, шагая в лагерь бок о бок с Марией и рассеянно прислушиваясь к ее щебетанью (он, кажется, даже пообещал застрелить ее при необходимости, то есть при возможности повторения надругательства над нею со стороны врагов – не помню, упоминал ли я об этом, или нет, да это и неважно), Джордан глубоко погрузился в свой внутренний мир, настолько глубоко, что автору потребовалось двенадцать страниц, чтобы рассказ о внутреннем мире Джордана вышел полным и достоверным. Читайте и наслаждайтесь, скучно не будет. Я же хочу обратить ваше внимание на два момента.
Вот первый. Джордан задает себе вопрос: «Есть ли другой народ (кроме испанцев), чьи вожаки были бы ему такими же врагами?»
Вот так вопрос!
А я спрошу: «Есть ли народ, то есть, вообще, какой-либо народ, чьи вожаки не были бы ему врагами? Вожди есть вожди, народ есть народ. И им не сойтись никогда – ха-ха! Нечаянно вспомнился кое-кто».
Вот второй. Из размышлений Джордана о борьбе компартии с «проявлениями богемности» среди трудящихся: «Когда вы предаетесь пьянству, блуду или адюльтеру, вам становится яснее собственная бездумность по отношению к той мутации апостольского символа веры, который зовется партийной линией. А посему – долой дух богемы, которым грешил Маяковский». Забавно. Сам-то Джордан-Хемингуэй, по его собственному признанию, не имел политических убеждений, хотя и не распространялся об этом прискорбном факте своей жизни, учитывая конкретный политический момент, а к пьянству, блуду и адюльтеру был вполне лоялен.
На этом затянувшемся возвращении в лагерь был еще один противоречивый с моей точки зрения эпизод – дебаты Пилар с Марией, из коих в читательских головах может возникнуть мысль: а так ли все чисто было в их взаимоотношениях до появления Джордана? Не для себя ли сберегала Пилар Марию? С какой целью потребовалось вводить в повествование этот эпизод? Для повышения градуса? Для этого существуют ведь и другие, более «мирные» способы. Коими, кстати говоря, автор вполне владеет. Ладно, оставим этот эпизод на его совести.
Рассказ Пилар (опять Пилар!) о ее жизни с матадором Финито, его войне с быками и с самим собой, очень хорош. Хорош без всяких сомнительных уклонений в сумерки подсознания. Чего не скажешь о ее же теории о «запахе смерти», что исходит от каждого обреченного; вернее сказать, не о собственно теории, а о выражениях, в которых она описана – отвратительный в своей нарочитости натурализм. Мог бы привести несколько выдержек, но не буду, не хочу осквернять свой труд. Но Пилар – женщина, все ей можно, все ей простительно.
Продолжение следует.