Чем глубже погружался Джордан в размышления по поводу операции, тем лучше осознавал сложность самой процедуры; еще лучше он осознавал сложность отхода после ее выполнения.
Людей Пабло категорически недоставало даже для того, чтобы задержать солдат, что прибегут с блок-постов при первых же выстрелах (выстрелов должно быть не меньше двух – по числу караульных солдат на мосту, а фактически их оказалось больше, так как Ансельмо управился со «своим» солдатом не с первой попытки). На самом же деле требовалось не задержать, а перебить всех солдат и расчистить тем самым себе дорогу в горы, иначе вероятность благополучного отхода после подрыва моста становилась совсем уж невесомой. Людей Пабло хватало по прикидкам Джордана лишь на один блок-пост. Значит надо было привлечь к операции еще один отряд. А этот отряд еще надо было отыскать среди гор и убедить командира оказать помощь.
Кстати говоря, мрачный, заросший проволочно-антрацитной щетиной, с приплюснутым носом и плоским лицом, изуродованным шрамом, пересекающим наискось все лицо, включая и губы, со свинячьими, маленькими и невыразительными, глазками, хитрый, настороженный и нелюдимый Пабло, командир немногочисленной группы партизан, что должны были по замыслу командования оказать необходимую поддержку Джордану, «на раз» разобрался в ситуации и правильно оценил шансы выбраться из этой переделки. Как я уже и говорил, мандат не произвел на него ни малейшего впечатления, и по идейным соображениям, и по причине неграмотности, за доставленный динамит он поблагодарил, но использовать его намеревался сугубо в личных целях. И если бы не помощь проводника, старика Ансельмо, в немногих словах разъяснившего Пабло что тут к чему, на операции можно было бы ставить крест еще до ее начала.
Кроме того, внезапно испортилась погода и повалил снег (в конце мая! в Испании!), предательский снег, что сильно осложняло дело, вернее, не само дело, а отход после его выполнения.
Но более всего осложнял дело гнусный запах предательства, исходящий от Пабло. Пока он открыто выражал свое недовольство, на него можно было не обращать внимания, но как только он начнет его скрывать – значит, принял решение. «Первое проявление дружелюбия с его стороны будет означать, что решение принято». И тогда одной проблемой станет больше.
Доверять можно проводнику Ансельмо, сквернослову Агустину и мощной тетке Пилар, сожительнице Пабло. «Роберт Джордан увидел женщину лет пятидесяти, ростом не ниже Пабло, чуть ли не одинаковую что вширь, что в рост, в черной домотканой юбке и кофте, с мощными ногами в толстых шерстяных носках и черных чувяках на веревочной подошве, с коричневым лицом – идеальная модель для гранитного монумента. У нее были большие, но отнюдь не уродливые руки; густые курчавые черные волосы стянуты в узел на затылке».
Эта Пилар наделена автором весьма живым и художественным воображением, она знатный рассказчик, умеет донести до слушателя (и до читателя) тонкости своих интимных (в хорошем смысле) волнений и переживаний, умеет подробно и как будто бесстрастно поведать о леденящих кровь бесчинствах, творимых республиканской вольницей, возглавляемой Пабло, над попавшими в их руки «фашистами», при этом умеет так приложить оппонента («кобылячий педераст» – один из ее перлов), что с ней опасается связываться и сам вожак Пабло. Кажется, Пилар – это любимый персонаж автора, за исключением Роберта Джордана, конечно, ведь невозможно любить кого-то больше, чем самого себя.
Остальные члены партизанского коллектива потянутся за вожаком; вопрос в том, кто им окажется в критический момент.
Между строк. Очень сильная сторона таланта Э. Х. – диалоги. Прямо вершина творчества. Наряду с фирменным самоанализом, конечно. Диалоги, сколь длинны они ни были бы, не утомляют, непрерывно удерживают читательское внимание, порой ими просто наслаждаешься. Диалог Джордана и Пилар при первом знакомстве – чудо! Или диалог Джордана и Ансельмо, когда они возвращаются в партизанский лагерь после рекогносцировки (вот она, любимая военная кафедра!), а проще говоря, после многочасового лежания в лесу на мягкой сосновой хвое (наблюдение за мостом, за сменой караулов, а также прикидка возможных путей отхода), – десять страниц разговоров, и вот они уже пришли в лагерь, а хочется, чтобы походили еще.
Самоанализ, которому время от времени предается Джордан, порой утомляет. Особенно, когда ты начинаешь понимать, что Джордан – это Хемингуэй, не в первый раз рассказывающий о себе самом, о своем богатом, разнообразном, противоречивом и по-мужски суровом внутреннем мире; тут уж никаких соплей. И очень надежном, если может быть надежным внутренний мир. Из этих внутренних монологов мы узнаем о некоторых деталях биографии самого автора. Например, самоубийство отца Джордана – это на самом деле самоубийство отца Э. Х.; когда Джордан выбрасывает в реку (или в озеро, уже не помню) револьвер, послуживший отцу орудием самоубийства, и тем самым как бы уничтожает саму возможность повторения этого в своей жизни, то этим поступком Э. Х. убеждает себя самого, что, раз орудие уничтожено, то и повторение невозможно.
А оказалось, возможно.
Когда Джордан вместе с давно почившим дедом, героем Гражданской войны (из его-то армейского револьвера и застрелился отец), мысленно убеждает себя, что самоубийство – поступок трусливого человека, то на самом деле это Э. Х. убеждает себя, что для него повторение невозможно, ведь он-то точно не трус.
А оказалось, возможно.
Чтобы сделать с собой то, что сделал отец, нужно быть слишком уж сосредоточенным на самом себе. Но я-то не таков, слишком многое привязывает меня к жизни, я не одинок, со мной мои книги, мои друзья, мои женщины, мои читатели, моя жизнь, наконец. Со мной это невозможно.
А оказалось, возможно.
Скажу более, мне кажется, что и нас, читателей, Э. Х., посредством своего романа, привлек для надежности, для верности, или, пользуясь евангельским выражением, «для свидетельства». Возможно, он предполагал, что мы, читатели, незримым воинством будем стоять вокруг него и оберегать от нехороших вещей. Возможно, он предполагал, что, написав и обнародовав этот роман (в виде беллетризованного эпизода собственной жизни), он избавится от морока самоубийства.
Чтобы у читателя не возникло никаких сомнений по поводу того, что Роберт Джордан – это Эрнест Хемингуэй, второй время от времени вкладывает в голову первого мысль о том, что неплохо бы обо всем этом написать. Дома, в Америке, на досуге.
Впрочем, все вышесказанное всего лишь мои домыслы и выдумки; действительность могла быть и много проще, и много сложнее.
Пример гения заразителен, захотелось и мне почудить; но пора возвращаться к повествованию.
Продолжение следует.