Поезд номер 114 «Мурманск — Москва» прорезал ночную тьму, словно гигантская стальная игла, сшивающая лоскуты заснеженной России. За окнами, затянутыми морозными узорами, бушевала вьюга. Она билась в стекло, выла в сочленениях вагонов и заметала пути так быстро, что казалось, будто мир позади поезда просто переставал существовать.
Нина, проводница восьмого вагона, устало потерла поясницу. Ей было сорок пять, и последние пятнадцать лет она провела под стук колес. Ее жизнь измерялась перегонами, стаканами в подстаканниках и чужими судьбами, которые пересекались с ее собственной лишь на пару суток. Дома ее ждал только старый кот Василий и стопка неоплаченных счетов. Может быть, поэтому она любила эти долгие зимние рейсы — здесь, в замкнутом пространстве вагона, она чувствовала себя хозяйкой маленькой вселенной.
— Ниночка, чайку бы еще, — прохрипел из полуоткрытого купе полковник в отставке, едущий до Твери.
— Сейчас, Петр Ильич, титан только закипел, — отозвалась она привычным, профессионально-добродушным тоном.
Вагон спал, или делал вид, что спит. В коридоре пахло углем, влажным постельным бельем и дешевым одеколоном. Нина прошла вдоль ковровой дорожки, поправляя занавески. Восьмой вагон был разношерстным. В третьем купе ехала шумная компания вахтовиков, которые, к счастью, уже угомонились. В пятом — капризная дама с болонкой, которая весь вечер жаловалась на сквозняк. А в седьмом...
Нина нахмурилась. Седьмое купе занимала молодая женщина с бледным, заплаканным лицом. Она села на глухой станции три часа назад. У нее не было большого багажа, только спортивная сумка. Она отказалась от чая, отказалась от белья, просто сидела, глядя в черное окно, и теребила край старенькой куртки.
— Надо бы проверить, — пробормотала Нина. Что-то в той пассажирке тревожило ее материнским инстинктом, который у Нины, несмотря на отсутствие детей, был развит невероятно сильно.
Она тихонько постучала в дверь седьмого купе. Тишина.
Нина нажала на ручку. Дверь поддалась.
В купе было темно, лишь свет из коридора выхватывал очертания нижней полки. Пусто. Верхние полки тоже были свободны.
— Девушка? — позвала Нина, шагнув внутрь. — Вы вышли?
Туалет был занят полковником, в тамбуре никого не было. Нина почувствовала холодок, пробежавший по спине, и это был не сквозняк. Она включила свет в купе.
На столике стоял нетронутый стакан с водой. Сумки пассажирки не было. Но на нижней полке, аккуратно укрытый серым казенным одеялом, лежал сверток.
Нина замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Она медленно, словно боясь, что сверток исчезнет или взорвется, протянула руку и откинула край одеяла.
На нее смотрели два огромных, темных, как зимняя ночь, глаза. Младенец. Совсем крохотный, месяцев трех от роду. Он не спал, но и не плакал, а просто смотрел на склонившуюся над ним женщину с какой-то пугающей, недетской серьезностью. Он сосал палец, и его пухлая щека ритмично двигалась.
— Господи... — выдохнула Нина, оседая на противоположную полку. — Ты откуда взялся? Где твоя мама?
Рядом с ребенком лежал сложенный вчетверо тетрадный листок. Нина схватила его дрожащими пальцами. Почерк был неровным, буквы прыгали, кое-где чернила расплылись от слез.
«Простите меня. Я не могу. У меня нет выхода. Его зовут Миша. У него аллергия на коровье молоко. Пожалуйста, не отдавайте его в приют сразу, найдите ему хороших людей. Я не заслужила быть матерью. Прости меня, сынок».
Нина перечитала записку дважды. Гнев, жалость и паника смешались в горячий ком в груди. Она бросилась к окну, словно надеясь увидеть беглянку в снежной пелене, но там была лишь непроглядная тьма. Поезд не останавливался уже час. Как она могла выйти?
И тут поезд дернулся.
Резко, с визгом тормозов, от которого зазвенели стаканы. Вагон качнуло так, что Нина едва удержалась на ногах. Младенец — Миша — выплюнул палец, сморщил личико и издал первый, пронзительный звук. Это был не просто плач, это был крик отчаяния, который мгновенно разрушил сонную атмосферу вагона.
Поезд встал. Гул колес стих, уступив место вою ветра снаружи. Свет моргнул и погас, оставив лишь тусклое аварийное освещение.
В коридор начали высовываться заспанные лица пассажиров.
— Что случилось? Почему стоим? — раздался недовольный бас вахтовика.
— Эй, начальник! Свет давай! — крикнул кто-то из конца вагона.
— У меня телефон садится, что за безобразие! — истерично взвизгнула дама с болонкой.
Нина прижала к груди сверток с ребенком, который теперь заливался плачем на весь вагон. Она вышла в коридор, чувствуя на себе десятки глаз.
— Товарищи, спокойствие! — попыталась она сказать твердо, но голос дрогнул. — Техническая остановка. Сейчас выясним.
— Откуда ребенок? — брезгливо спросил мужчина в дорогом костюме, стоявший у дверей своего СВ. Это был Виктор Сергеевич, пассажир, который с момента посадки не отрывался от ноутбука и требовал к себе особого отношения. — Здесь не детский сад, женщина. Уймите его. У меня завтра переговоры, мне нужно выспаться.
— Уймите? — Нина почувствовала, как внутри закипает ярость. — Вы предлагаете мне ему рот заклеить?
— Это ваша работа — обеспечивать комфорт, — отрезал Виктор Сергеевич и хотел захлопнуть дверь купе, но поезд снова дернулся, на этот раз без звука, и замер окончательно. Стало ясно: они встали надолго.
В вагон ворвался начальник поезда, стряхивая снег с шапки. Лицо его было серым.
— Нина, у нас ЧП. Снежные заносы. Впереди обрыв проводов. Локомотив обесточен. Мы в глуши, до ближайшей станции сорок километров. Связи почти нет.
Он осекся, увидев сверток в руках проводницы.
— А это еще что?
— Это Миша, — тихо сказала Нина. — Его бросили. Мать вышла... не знаю как, может на ходу спрыгнула, может в тамбуре пряталась до прошлой станции.
— Час от часу не легче, — простонал начальник, вытирая пот со лба. — Так, слушай команду. Отопление скоро остынет. Угля у нас мало. Экономим тепло. Пассажиров успокоить. С ребенком... решай сама. Мне сейчас МЧС вызывать надо, если сигнал пробьется.
Он убежал, оставив Нину одну посреди коридора с кричащим младенцем и двадцатью злыми, напуганными пассажирами. Температура в вагоне начала неумолимо падать.
Из пятого купе вышла та самая дама с болонкой, Галина Петровна. Она была в шелковом халате и бигудях.
— Что значит «решай сама»? — пронзительно спросила она, глядя на Нину. — Вы что, собираетесь держать этого... крикуна здесь? В общем вагоне? Он же заразный, наверное!
— Он не заразный, он голодный и испуганный! — рявкнула Нина, теряя терпение. — И если вы, граждане, не хотите замерзнуть, то лучше закройте двери и сидите тихо. Мы застряли. Надолго.
Она развернулась и пошла в свое служебное купе, чувствуя спиной тяжелые, недобрые взгляды. Ей было страшно. Не за себя — она привыкла к трудностям. Ей было страшно за этот маленький теплый комочек, прижатый к ее груди. У нее не было ни смесей, ни подгузников, ни детской одежды. Только казенный чай и черствый пряник.
В купе проводника было чуть теплее. Нина положила Мишу на свою полку, развернула пеленки. Мальчик был чистенький, ухоженный, в вязаном голубом костюмчике.
— Ну что, Миша, — шепнула она, и слеза скатилась по ее щеке. — Попали мы с тобой.
Миша на секунду замолчал, глядя на блестящую пуговицу на ее форме, а потом снова заплакал — жалобно, тоненько, словно понимая всю безнадежность их положения.
За стеной слышались возмущенные голоса. Люди спорили, кому достанется лишнее одеяло, обвиняли железную дорогу и судьбу. Никто не думал о малыше. Каждый был заперт в коконе собственного эгоизма, а снаружи, за тонкими стенками вагона, бушевала белая смерть, занося снегом поезд, который стал ловушкой для всех них.
Нина достала из аптечки вату, смочила ее теплой водой, пытаясь обмануть голод ребенка. Но это не помогало. Ей нужна была помощь. Ей нужно было чудо. Но чудес, как знала Нина по своему опыту, в плацкартных вагонах не бывает.
Или всё-таки бывают?
В дверь служебного купе неуверенно постучали.
Нина вздрогнула.
— Кто там?
Дверь приоткрылась. На пороге стоял молодой парень из третьего купе, Артем. Студент, который ехал с гитарой и всю дорогу сидел в наушниках, ни с кем не общаясь. У него были длинные волосы и взгляд человека, которому всё безразлично.
— У меня... — он замялся, глядя в пол. — У меня там в рюкзаке... молоко есть. Сгущенное. Но хорошее, без добавок. И вода есть чистая. Может, развести ему?
Нина посмотрела на него, потом на плачущего Мишу. В глазах парня она увидела не раздражение, а что-то другое. Робкое сочувствие.
— Заходи, — выдохнула она. — Быстро заходи и закрывай дверь. Холодно.
Это была первая капля в море равнодушия. Но буря за окном только набирала силу.
Спустя час вагон номер восемь окончательно остыл. Тепло, которое еще недавно казалось естественным и вечным, выветрилось через щели в оконных рамах, уступив место колючему, безжалостному холоду. Дыхание превращалось в пар, оседая инеем на воротниках и ресницах. Аварийное освещение тускло мерцало, придавая лицам пассажиров землистый, мертвенный оттенок.
В служебном купе Нина и Артем колдовали над кружкой.
— Только не кипяток, — шептала Нина, пробуя воду мизинцем. — Нужно тепленькую. Размешивай лучше, чтобы комочков не было.
Артем, этот нескладный студент с вечно спутанными волосами, оказался на удивление ловким. Его длинные музыкальные пальцы аккуратно работали ложкой, превращая густую сгущенку и воду в подобие молока.
— Моя сестра... она мне часто племянника оставляла, — смущенно пояснил он, заметив удивленный взгляд проводницы. — Я знаю, как это бывает. Когда они голодные — это сирена.
Миша жадно припал к импровизированной соске, сделанной из проколотого пальца резиновой перчатки (нашлась в аптечке). В купе воцарилась блаженная тишина, нарушаемая лишь причмокиванием младенца и воем вьюги за стеной.
Но тишина была обманчивой.
Дверь купе резко распахнулась без стука. На пороге стояла Галина Петровна, дама с болонкой. Собачка, дрожащая как осиновый лист, сидела у нее за пазухой, высовывая лишь мокрый нос. Сама Галина была замотана в два пуховых платка, но ее глаза метали молнии.
— Это невозможно! — заявила она. — У меня в купе плюс пять! Я требую перевести меня в штабной вагон! Или к машинисту! Куда угодно, где есть тепло!
— Галина Петровна, — устало отозвалась Нина, не выпуская ребенка из рук. — Поезд обесточен. Локомотив тоже остывает. Начальник поезда ушел с фонарем искать разрыв линии или ловить связь. Мы все в одной лодке.
В коридоре за спиной Галины Петровны сгущалась толпа. Люди выбрались из своих нор, движимые древним инстинктом — сбиться в кучу перед лицом опасности. Но пока этот инстинкт вызывал лишь агрессию.
— Почему мы должны мерзнуть из-за чьей-то халатности? — бубнил вахтовик с нижней полки.
— А этот? — Виктор Сергеевич, бизнесмен из СВ, протиснулся вперед. Он был в одной тонкой, хоть и дорогой рубашке, и его трясло. — Он всё еще здесь? Может, матери позвонить? Или полиции? Ребенок орет, спать невозможно, холодно... Я засужу вашу компанию!
Миша, почувствовав напряжение взрослых и новую волну холода из коридора, выплюнул перчатку и снова заплакал. Тонко, жалобно, на одной ноте.
— Замолчите! — вдруг крикнула Нина, вставая. В ней проснулась львица. — Вы, здоровые лбы! Вам холодно? А ему каково? Ему три месяца! У него нет ни подкожного жира, ни теплой одежды, ни мамы! Вы тут о судах думаете, а он замерзает насмерть!
В купе повисла тишина. Виктор Сергеевич брезгливо поморщился, но отступил на шаг.
— Ну так сделайте что-нибудь, — буркнул он. — Вы же персонал.
И тут случилось неожиданное. Галина Петровна, которая секунду назад требовала перевода в «люкс», шагнула внутрь тесного купе. Она подошла к Нине, бесцеремонно отодвинула край одеяла и потрогала ножку младенца.
— Ледяной, — констатировала она. Голос ее изменился. Исчезли визгливые нотки, появился металл профессионала. — У него уже гипотермия начинается. А вы его в казенную тряпку завернули. Синтетика! Она же не греет!
Она сунула свою дрожащую болонку в руки ошарашенному Артему.
— Держи Жужу. И не дай бог уронишь.
Затем она начала разматывать свой объемный кокон. Сняла верхний пуховой платок — роскошную, серую оренбургскую паутинку.
— Давайте сюда парня.
— Что вы делаете? — растерялась Нина.
— Пеленать буду, что же еще! — фыркнула Галина. — Я тридцать лет в роддоме акушеркой отработала, милочка. Давай, не тормози. Мокрый он у тебя?
— Мокрый... — призналась Нина. — А подгузников нет.
— Тьфу ты, молодежь, — Галина Петровна покачала головой, но без злобы. Она повернулась к двери, где толпились мужчины. — Эй, вы! Кавалеры! У кого есть футболка? Чистая! Хлопковая! Живо!
Мужчины переглянулись. Вахтовик, огромный бородатый мужик, который до этого только ворчал, молча расстегнул куртку, стянул свитер, а под ним оказалась тельняшка. Но он полез в рюкзак.
— Во, — он протянул новую, в упаковке, белую футболку. — Жене вез в подарок, с принтом «Лучшая мама». Да берите, чего уж там. Хлопок сто процентов.
Галина Петровна действовала быстро и четко. Несколько движений — и футболка превратилась в импровизированные пеленки. Оренбургский платок, стоивший, наверное, как половина зарплаты Нины, пошел на внешнее укутывание.
— Теперь шапочку бы, — пробормотала Галина, укачивая затихшего Мишу на руках. — Голова мерзнет.
Из коридора послышалось покашливание. Это был Петр Ильич, полковник. Он держал в руках что-то мохнатое.
— Носок, — сказал он, немного стесняясь. — Шерстяной. Новый, я не носил. Если пятку отрезать, как раз шапка выйдет.
Он достал складной армейский нож и ловко отхватил лишнее.
— И вот еще что... — Полковник шагнул в купе, оттесняя остальных своим авторитетом. — В восьмом купе у меня спиртовка есть. Туристическая. И одеял штук пять я у проводника соседнего вагона... реквизировал. Предлагаю всем собраться в одном купе. Надышим — будет теплее. А ребенка — в центр.
Лед тронулся.
Равнодушие, сковывавшее вагон сильнее мороза, дало трещину. Общая беда и вид крошечного беззащитного существа сделали то, чего не могли сделать никакие инструкции.
Через десять минут восьмое купе, самое просторное (полковник ехал один), превратилось в штаб спасения. Окна завесили матрасами, чтобы не дуло. На столе зажгли спиртовку — маленький голубой огонек казался сердцем вагона.
На нижнюю полку усадили Галину Петровну с Мишей. Артем играл на гитаре что-то тихое, перебирая струны замерзшими пальцами. Жужа, болонка, спала в ногах у полковника, который разливал по кружкам кипяток из своего термоса, щедро плеская туда коньяк «для сугрева».
Остался только Виктор Сергеевич. Он стоял в дверях, наблюдая за этой странной коммуной. Его дорогой костюм был бесполезен против русского мороза. Он дрожал так, что зубы стучали.
Нина заметила его взгляд. Он смотрел не на коньяк, не на людей. Он смотрел на сверток в руках Галины.
— У меня сын... — вдруг сказал он хрипло. — Такого же возраста был.
Все замолчали.
— Был? — осторожно спросила Нина.
— Развелись. Жена уехала в Италию. Увезла. Я его два года не видел. — Виктор криво усмехнулся. — Я думал, деньги решают все. Купил билет в СВ, чтобы никого не видеть. А толку? Здесь мои платиновые карты не работают.
Он решительно вошел в купе, снял свое кашемировое пальто — безумно дорогую вещь итальянского кроя.
— Накройте его сверху. Оно легкое, но очень теплое.
— Вы же замерзнете, — ахнула Нина.
— А я... — Виктор огляделся, увидел вахтовика в свитере, студента в толстовке. — А я вот тут присяду, с краю. Потеснитесь?
Вахтовик, которого звали Михалыч, подвинулся и хлопнул бизнесмена по плечу:
— Садись, буржуй. Греться будем.
Он достал из кармана кусок сала и черный хлеб.
— Закусь тоже найдется.
В тесном купе, освещенном лишь спиртовкой и экранами телефонов, стало на удивление уютно. Запахло хлебом, спиртом, шерстью и... надеждой.
Миша, согретый теплом человеческих тел и дорогим кашемиром, крепко спал. Его щеки порозовели.
— Теперь надо придумать, как маму найти, — тихо сказала Нина, обводя взглядом свою новую команду. — Не могла она просто так исчезнуть.
— Найдем, — уверенно сказал полковник. — Связи нет, говорите? У меня спутниковый телефон в чемодане. Для рыбалки брал. Зарядки мало, но на один звонок хватит.
— Кому звонить будем? — спросил Артем. — В МЧС?
— В МЧС начальник поезда звонит, — покачал головой полковник. — Мы позвоним моим ребятам. Есть у меня старые связи в органах. Пробьем по билетам, кто такая, где живет, родственников найдем.
— А я, — вдруг подал голос Виктор Сергеевич, доставая из кармана смартфон, — я попробую фото в сеть выложить. Если хоть палочка сигнала появится. У меня в соцсетях сто тысяч подписчиков. Устроим такой шум, что она сама прибежит.
— Только сначала имя узнать надо, — резонно заметила Галина Петровна. — Ниночка, билеты у тебя?
Нина кивнула и полезла в карман за своим терминалом. В этот момент поезд снова дернулся. Но не от торможения, а от порыва ветра, который ударил в борт вагона с такой силой, что, казалось, хотел перевернуть его. Спиртовка мигнула.
— Буря усиливается, — мрачно сказал Михалыч, глядя на занавешенное окно. — Заметает нас, братцы. Если до утра помощь не придет...
Но никто не успел испугаться. Потому что Миша во сне улыбнулся. И эта беззубая, неосознанная улыбка младенца осветила темное купе ярче любого прожектора.
— Прорвемся, — сказал Виктор, укутываясь в предложенное вахтовиком одеяло. — Теперь у нас есть, кого защищать.
Нина смотрела на них — на этих случайных, разных, еще час назад чужих людей, которые теперь сидели плечом к плечу, охраняя сон чужого ребенка. И она поняла: настоящее чудо — это не прекращение бури. Настоящее чудо происходит здесь и сейчас, внутри человеческих сердец.
Но тайна исчезнувшей матери все еще висела в воздухе, и разгадка могла оказаться страшнее, чем они думали.
Спутниковый телефон полковника, громоздкий аппарат цвета хаки, казался пришельцем из другого мира среди кружевных салфеток и пуховых платков. Петр Ильич держал трубку у уха, нахмурив седые брови. В купе стояла такая тишина, что было слышно, как сипит пламя в спиртовке и сопит во сне маленький Миша.
— Да, я понял... Понял, майор. Спасибо. С меня причитается.
Полковник нажал отбой и тяжело вздохнул, обводя взглядом притихших спутников.
— Ну, слушайте. Матери восемнадцать лет. Зовут Марина Светлова. Сирота, выпускница интерната. Жилья нет, работы нет. Парень, отец ребенка, исчез, как только узнал о беременности. Ехала она к какой-то дальней тетке в Москву, но та по телефону ей отказала. Сказала: «С прицепом не пущу».
В купе повисла тяжелая пауза. Галина Петровна смахнула невидимую пылинку с угла одеяла.
— Восемнадцать... — прошептала она. — Сама еще ребенок. Отчаялась девка.
— Это не оправдание, — жестко начал Виктор Сергеевич, но тут же осекся, взглянув на спящего малыша, укрытого его кашемировым пальто. Гнев в его голосе сменился растерянностью. — Хотя... Черт его знает, что у человека в голове, когда весь мир против тебя.
— А теперь самое главное, — продолжил полковник. — Майор сказал, что час назад линейные обходчики нашли девушку. В сугробе, в трех километрах от того места, где мы стоим.
Нина ахнула, прижав руку ко рту.
— Жива?
— Жива, но едва-едва. Обморожение сильное. Она, видимо, когда вышла, опомнилась. Поняла, что натворила. Пыталась бежать за поездом, да куда там... Упала. Обходчики ее в сторожку затащили, отогревают. Скорая пробиться не может.
— Значит, она не бросила... — тихо сказал Артем. — Она вернулась.
Эта мысль словно изменила все. Одно дело — холодный расчет, другое — минутное помутнение от горя и страха, за которым последовало раскаяние.
В этот момент вагон содрогнулся. Но не от ветра. По рельсам пробежала тяжелая, гулкая дрожь, а затем, где-то в голове состава, раздался мощный, ликующий гудок тепловоза.
— Пробились! — заорал Михалыч, вскакивая так резко, что едва не опрокинул спиртовку. — Снегоочиститель пришел! Братцы, мы спасены!
Весь вагон ожил. Люди плакали, обнимались, звонили родным, как только появилась первая полоска связи. Но в восьмом купе царило иное настроение. Здесь не спешили собирать вещи. Здесь решалась судьба человека.
Поезд тронулся через полчаса. Медленно, словно пробуя замерзшие рельсы, он пополз сквозь снежный туннель, пробитый спасательной техникой.
Когда они прибыли на станцию «Бологое», уже рассвело. Перрон был забит людьми: МЧС, врачи, полиция. Историю о «снежном младенце» уже знали — пост Виктора Сергеевича в соцсетях сделал свое дело. Журналисты с камерами толпились у вагона.
Нина вынесла Мишу на руках. За ней, как почетный караул, шли полковник в парадном кителе (успел переодеться), Галина Петровна с гордо поднятой головой, огромный Михалыч и бледный, но решительный Артем. Замыкал шествие Виктор Сергеевич.
К ним тут же подскочила полная женщина в форме опеки.
— Передайте ребенка, — казенным голосом сказала она, протягивая руки. — Оформляем как подкидыша. Мать под следствием, да и в больнице она, в реанимации. Ребенка — в дом малютки.
Миша, почувствовав холодный воздух и чужие руки, сморщился, собираясь заплакать.
— Постойте, — рука Виктора Сергеевича, унизанная дорогими часами, легла на плечо чиновницы. — Никакого дома малютки.
— А вы кто такой? — возмутилась женщина. — Родственник?
— Я... — Виктор на секунду замялся, но потом посмотрел в объективы камер и твердо сказал: — Я представитель попечительского совета. И спонсор.
Он повернулся к своей «команде».
— Петр Ильич, на вас — юридическая сторона. Подключите свои связи, чтобы Марину не посадили. Это было состояние аффекта, она сама чуть не погибла, пытаясь вернуться.
— Сделаем, — кивнул полковник. — У меня зять в прокуратуре, разберемся. Характеристику напишем, весь вагон подпишет.
— Галина Петровна, — продолжил Виктор. — Вы говорили, что на пенсии скучно?
— Скучно, — прищурилась акушерка. — А что?
— Я оплачиваю отдельную палату для матери и ребенка в лучшей клинике Москвы. И квартиру сниму на первое время. Им нужна будет помощь. Профессиональная. Няня, бабушка... Наставница. Потянете?
Галина Петровна посмотрела на него, потом на Мишу, и ее строгое лицо осветилось невероятно теплой улыбкой.
— Еще как потяну. У меня и коляска на чердаке осталась, немецкая, вечная.
— А я... — влез Артем, поправляя гитару. — Я могу приезжать. Песни петь. И коляску таскать. Я сильный.
— И сгущенку возить, — хохотнул Михалыч. — Ящик сгущенки с меня! И медведя плюшевого. Самого большого, какого найду.
Чиновница опеки растерянно переводила взгляд с одного на другого. Она видела перед собой не случайных попутчиков, а монолит. Семью, рожденную в снежном плену. Против такой силы бюрократия была бессильна.
Эпилог. Полгода спустя.
Летнее солнце заливало веранду подмосковного санатория. В плетеных креслах сидела странная компания: седой мужчина с военной выправкой, читающий газету; дама, вязавшая крошечный носок; бородатый гигант, пытающийся аккуратно пить чай из фарфоровой чашки; и лохматый парень с гитарой.
Чуть поодаль, на качелях, сидела молодая девушка. Она была очень красива той хрупкой, прозрачной красотой, которая бывает у людей, переживших большую бурю. На руках она держала пухлого, смеющегося карапуза.
К воротам подъехал черный автомобиль премиум-класса. Из него вышел Виктор Сергеевич — без галстука, с огромным арбузом в руках.
— Еле вырвался! — крикнул он, и его лицо, когда-то надменное и холодное, расплылось в мальчишеской улыбке. — Ну, как тут мой крестник?
Марина подняла голову. В ее глазах больше не было того черного отчаяния, что той зимней ночью. Там был свет.
— Ждет, — улыбнулась она. — Мы все вас ждем.
Миша, увидев Виктора, радостно загулил и потянул ручки.
Нина, которая в этот день специально взяла выходной, чтобы приехать в гости, смотрела на них со стороны. Она вспомнила тот страшный, ледяной вагон, вой вьюги и крошечный сверток на казенном одеяле.
Иногда поезд жизни заходит в тупик только для того, чтобы пассажиры могли выйти, оглядеться и понять, кто они на самом деле. И чтобы чужие стали родными.
— Чай стынет! — скомандовала Галина Петровна. — Витя, режь арбуз. Миша, не крутись. Петр, отложи газету. Мы семья или кто?
— Семья, — ответил полковник, и это было самое точное слово из всех возможных.
Где-то далеко гудел поезд, но этот гудок больше не звал их в дорогу. Потому что самое главное путешествие они уже совершили — путешествие друг к другу.
