Глава 2
…Когда сознание вернулось, оно пришло рывком — словно кто-то распахнул окно в голову.
Первым она увидела потолок. Потом — смазанные очертания стен.
«Боже, опять привидилось. Я уж думала, что исцелилась от этой болезни — падать в обморок при виде мужчины, похожего на него».
Но этот был не похож, это был он. Иван. Ее Ваня. Тот самый, которого она когда-то знала лучше всех. Тот, кого она так и не смогла забыть.
Ивонна плакала тоненько, как маленький испуганный котенок.
…А память тут же распахнула дверь в прошлое.
Марина и Ваня сидели за одной партой еще с первого класса. Он всегда был выше и сильнее других мальчишек.
Она — смеющаяся, с косичками, ловкая, непоседа. Их дружба росла вместе с ними: незаметная, теплая, как старый плед, которым так приятно накрыться, когда прохладно.
Все знали: между ними что-то есть. Они почти не держались за руки, не обнимались при всех, как другие пары, — но это и не было нужно. Достаточно было их взгляда друг на друга, чтобы всем становилось ясно: они — пара, и это надолго. На всю жизнь.
А потом пришло то лето после десятого класса, когда Ваня не поступил в институт, и повестка легла на стол как приговор, от которого никто не смог уклониться.
За неделю до его ухода все случилось. Скромно, взволнованно, робко, неумело.
Марина помнила каждую деталь — запах речки за городом, почему-то горький ветер, который трепал ее волосы, и как Ваня, смущаясь, гладил ее по щеке, будто боялся спугнуть.
А потом он ушел. И жизнь унесла их в разные стороны, как две бумажные лодочки в большой июльской воде.
…И теперь он стоял над ней — живой, настоящий, в синей шапочке. Доктор…
И Марина никак не могла понять: это метель завернула ее в прошлое… или прошлое само пришло за ней.
Она, еще не до конца ощущая собственное тело, услышала его голос — ровный, теплый, чуть взволнованный, как будто между ними не было этих долгих лет разлуки, будто они расстались вчера вечером под тихий шелест липовой аллеи у школы.
— Марина… как ты себя чувствуешь? — спросил он, наклоняясь ближе. — Ты меня напугала.
Она сглотнула, попыталась приподняться, но голова отозвалась глухим звоном.
— Хорошо… — прошептала она, чуть шевельнув губами.
Потом повернулась к дочери, которая все еще всхлипывала, утирая мокрые ресницы рукавом.
— Ивоннушка, солнышко, не плачь… Мамочка просто… просто не знаю… Не завтракала, вот и… упала. Все хорошо, слышишь? Все уже хорошо.
Ивонна вскинула на нее глаза — огромные, блестящие, щемяще напуганные.
Марина с трудом подняла будто чужую руку и погладила дочь по щеке, и девочка наконец выдохнула, будто с плеч у нее сняли тяжеленный камень.
Ваня перевел взгляд на девочку — быстрый, внимательный, почти профессиональный, и при этом — не врачебный, а какой-то удивительно личный.
Потом уверенно помог Марине подняться и присесть.
— Мариша… — начал он тихо, все еще разглядывая ее так, как смотрят на человека, которого потеряли и вдруг нашли. — Я ничего не понимаю. Почему твоя сестра — Инна? Она ведь… Аня? Я точно помню.
Он смешно наморщил лоб — привычка еще с детства. Марина улыбнулась.
— Мне она показалась знакомой с первой же встречи. Но я подумал — совпадение. А выходит… — Иван словно испугался.
Марина выдохнула, невольно улыбнувшись. Легкая, почти смешливая улыбка — привычная, та, что всегда появлялась, когда речь заходила о старшей сестре и ее очередных «самобытностях».
— Ой, Ваня… это долгая история, правда долгая.
Она опустила взгляд, чувствуя, как возвращается память, как внутри поднимается то тихое тепло, которое она пыталась годами не трогать.
— Моя сестра — большая оригиналка. Она сменила имя лет десять назад. Проснулась утром и решила, что Аня — это слишком просто. Банально даже. Сказала, что хочет «новую судьбу», а для этого нужно новое имя. Пошла и стала Инной. И живет дальше, как ни в чем не бывало. И все зовут ее Инной. И даже я. Представляешь?
Марина сказала это легко… но Ваня услышал в ее голосе чуть больше, чем просто рассказ о странности родственницы.
И в его взгляде мелькнуло что-то такое — теплое, узнающее, родное, — что Марина на секунду снова почувствовала себя той девчонкой с косичками, которой он когда-то обещал: «Я всегда буду рядом».
— Марина, вот деньги для Ани… для Инны. Мне пора бежать, я же на работе. Но давай мы с тобой встретимся, поговорим, — он с надеждой заглянул ей в глаза.
— Давай, — сразу же согласилась Марина.
Иван поспешил в отделение, а Марина с Ивонной вышли на белый снег. Метель слегка улеглась, ветер стих, и дорога домой казалась почти теплой, несмотря на мороз. Девочка, бодрая и любопытная, задавала вопросы один за другим.
— Мам, а кто этот дядя?
— Мы с ним в школе учились, — улыбнулась Марина.
— А он что, сейчас врач?
— Да, ты же видела.
— А почему ты не врач?
Марина удивленно посмотрела на дочь:
— А почему я должна быть врачом?
— Ну… он же врач? Вы же одноклассники. И ты могла.
Марина рассмеялась, легкий смешок растаял в морозном воздухе:
— А я не хотела быть врачом.
И тут внутри что-то дрогнуло. «Хотя стоп… — остановила она себя. — И он не хотел быть врачом. Почему вдруг врач?»
И, шагая по снегу, Марина снова услышала в памяти тот вечер перед их расставанием после десятого класса, когда они оба стояли на пороге будущего, не в силах назвать главного.
Марина взглянула на Ивонну, застывшую рядом, и подумала, что иногда жизнь раскручивается так, что прошлое встречается с настоящим на самых неожиданных улицах, и сердце начинает биться так, будто впервые.
…После того как Ваня уехал в армию, Марина вскоре поняла, что беременна. Сердце ее стучало странно, будто оно заранее знало, что теперь придется идти по дороге, полной тайн и тревог, одной.
Она никому ничего не сказала: ни матери, ни сестре, ни тем более Ване, и каждый день жила в ожидании, что эта тайна скоро откроется, как створка окна в ветреный день.
…Мать Ивана была не совсем здорова, и Марина часто навещала ее, заботливо, тихо, с тем особым вниманием, которое полагается чужому человеку, ставшему почти родным.
И вот однажды, сидя в старой кухне с выцветшими обоями, мать Вани словно обухом по голове получила осознание — Маришка беременная, а Ванька в армии. Да как же это? Да что же это?
На следующий день соседка, с которой она редко общалась, подошла так неожиданно и спокойно, будто открывала давно известную истину:
— Маринка-то ваша вроде как беременная?
Мать Ивана закусила губу, стараясь не выдать лишнего.
— А я ее с парнем видела на днях, — проговорила соседка, совершенно спокойно, будто говорила о погоде. — Взрослый. Видать, отслужил уже, — подчеркнула она.
Мать тут же написала сыну, коротко и сухо: «Так мол и так, у твоей Марины парень имеется, и беременная она уже. Ходят открыто, никого не стесняясь. Все видят».
Иван прислал письмо, которое Марина читала, сидя на скрипучем диване и ощущая, как весь мир вокруг сужается и тоже скрипит. Вот-вот рухнет.
«Что за парень у тебя появился, с которым ты ходишь не смущаясь?»
Про беременность в письме ничего не было. А ей бы надо бы честно ответить, что пошла на курсы вождения, потому что отец умер, а жигули стоят без дела. Но все внутри скручивалось: слова не шли, оправдания казались глупыми, а правда совсем простой.
Парень-инструктор помогал с вождением, потому что Марина, единственная из группы, его не сдала. Да у него и жена имелась, о которой он все время говорил. Нюся то, Нюся се.
Но Марина написала: нет никакого парня. И это была правда.
А Иван подумал: «Скрывает… значит, есть что! А меня на всякий случай придерживает. Запасной аэродром. Вот и хрен ей!»
И писать перестал. Марина написала еще два-три письма, сходила к матери Вани, но та встретила холодно, и Марина больше не пошла.
Татьяна Алимова