Часть I. Отец.
Ноябрь 1983 года. Жители Казани претерпевали самый злой месяц осени и самый отвратительный месяц года. Уже не осень, но ещё не зима. Жидкий снег прорывается вместе с нескончаемым холодным дождём, и не ложится, а царапает градом маленьких зазубренных снежинок замёрзшие лица. Сердитый северный ветер вырывает из рук зонты, развевает плащи и норовит стащить шляпу у рассеянного прохожего, словно грабитель. Горожане засыпают под стук капель по подоконнику и просыпаются холодным тёмным утром под ту же дробь. Такие суровые будни не дарят хорошего расположения духа. Эту пору нужно просто пережить и перетерпеть.
Как минимум, один житель города этим промозглым ноябрьским вечером шагал по родному району пружинистым шагом в превосходном настроении. Случайный прохожий, занятый обычными угрюмыми мыслями о том, что Новый год нескоро, весна – тем более, лето и отпуск маячат в какой-то невидимой перспективе, да и до получки далеко, завидев в свете фонарей это сияющее лицо, мог принять парня за чокнутого. Если бы не его форма. Паренёк лет двадцати был одет в шинель с блестящими пуговицами и петлицами, обут в кирзовые сапоги, а на отрастающей тёмной шевелюре красовалась залихватски сдвинутая на затылок зимняя солдатская шапка с серпасто-молоткастой кокардой. Никто ещё такие шапки не носил, однако армия давно перешла на зимнюю форму одежды, и уволенные в запас возвращались в родные края в головных уборах, так не подходящих для сырого ноября с его вечной изморосью. Да и там, откуда прибыл солдатик, ныне уже трескучий мороз и снега по колено. А на плечах серой шинели сверкали красные погоны с жёлтыми буквами «ВВ».
Дембель внутренних войск Виктор Ксенофонтов прибыл в Казань засветло поездом «Владивосток – Москва» из Красноярска. С самого вокзала до родных Кварталов шёл пешком, ничуть не устал и почти не замёрз. У него не было зонта, насквозь промокшая меховая шапка напоминала облезлую кошку, ноги в казённых сапогах промокли от долгого хождения по лужам, но жизнь для него сияла яркими красками, которые среди одинаковых серых панельных домов и невзрачных вымерших дворов различал он один. Всё лучшее было впереди. Жизнь была необычайно прекрасна. Будущее виделось светлым, хоть коммунизм к запланированному сроку и не построили. А главное – каким-то простым. Всё казалось легко, всё будет так, как он захочет. Он сможет стать кем пожелает: художником, музыкантом, поэтом, учёным, исследователем, гидробиологом, инженером, конструктором, водить тяжёлый грузовик, длиннющий железнодорожный состав, трактор «Кировец», комбайн или сразу нацелиться за штурвал самолёта – он ещё не решил, но был уверен, что всё у него получится. Об участи большинства сослуживцев, которых ждала ментовка, патрульная служба, дежурная часть, а то и вовсе работа в вытрезвителе, ему думать не хотелось. Интереснейшая жизнь впереди, когда вернулся в любимый город после двух лет отнюдь не сахарной службы в ужасной колонии строгого режима, затерявшейся в зелёном океане бескрайней сибирской тайги.
Занятый этими мыслями, Виктор упёрся в светящуюся вывеску кафе «Встреча» рядом с запертыми железными воротами рынка на улице Адоратского. Он вспомнил, что раньше в тёмное время суток даже мимо этого кабака проходить было опасно. Какие-то жуткие пьяные рожи тёрлись у входа, выясняли отношения на повышенных тонах и могли втянуть в свою разборку ни в чём не повинного случайного прохожего. Но это единственное заведение на весь район, которое ещё работает. А ему было необходимо согреться: в такую погоду даже его закалённый организм запросто мог подхватить воспаление лёгких. Виктор уверенно дёрнул ручку входной двери, одновременно снимая головной убор.
– Мест нет, – равнодушно буркнул гардеробщик, не дожидаясь, когда мокрый посетитель расстегнёт тяжёлую шинель.
– Товарищ, мне буквально на десять минут: погреться, чашечку кофе выпить, – пробовал уговаривать Виктор, понимая, что средь недели все столики вряд ли заняли: получка-то у людей нескоро.
– Тем более, – усмехнулся гардеробщик. – Шёл бы ты домой, солдатик. Или ты в увольнении загулялся? Тогда тебе в гарнизон пора, поздновато…
Дверь в полумрак ресторанного зала резко распахнулась. Судя по всему, её открыли пинком. Послышалась музыка, из колонок пел Валерий Леонтьев. Его заглушая, в небольшое фойе вывалилась шумная компания из троих парней и трёх девушек примерно одних с Виктором лет.
– Дядь, польта гляди не перепутай, – полушутя посоветовал рябой круглолицый юноша, протягивая номерок.
– А ну, Кефир, сорвись отсюда! – грубо отпихнул его могучей ручищей другой, здоровенный, как тяжелоатлет, бросивший на стойку, словно кости домино, сразу горстку номерков. – Сперва девчонки оденутся, а то им холодно.
– Глянь-ка, донжуан выискался! – проворчал Кефир и тут же весело предложил одной из спутниц: – Катюш, айда в «два нуля», я тебя там враз согрею!
Третий, смуглый, с густой взлохмаченной шевелюрой, с красивым лицом, половецкими глазами и коричневой родинкой возле носа, с недобрым интересом воззрился на Виктора. Тот терпеливо дожидался в сторонке, когда шумная компания покинет кафе, и тогда уже гардеробщик не отбреет его, что, дескать, мест нету.
– Э, воин, откуда будешь? – приблизился к нему смуглый брюнет.
За два года Виктор отвык рассуждать категориями «улица» или «микрорайон». Всё это время для него имело значение, из какой ты роты, а когда все пересекались в полковой столовой – из какого батальона. Теперь он вернулся в гражданскую жизнь, притом в родной город, где от правильного ответа на подобный вопрос зависели здоровье и содержимое карманов. Никого из этой компании он не знал, хотя жил недалеко, на проспекте Амирхана. За два года утекает немало воды, и подросшая смена, поступившая в ПТУ, начавшая уличную жизнь, уже матереет и облюбовывает точки сборки окрестной шпаны.
– А по погонам да петлицам не видать? – пробовал отшутиться он. – Свой я, брат, советский. Только что с поезда…
Виктор, в принципе, находился в своём районе и спокойно мог назвать 17-й квартал, где обитал вместе с родителями, поскольку помнил, что сопредельные «Квартала» друг с другом не враждуют и соседей не трогают. Знал он шапочно авторитетных ребят и с 18-го, и с 38-го, и с 39-го кварталов. Ну, как знал? Солдат командира полка тоже знает… Но на худой конец парой-тройкой имён всегда можно прикрыться. Однако, во-первых, он не был в курсе, как изменилась ситуация в районе за два года. А во-вторых, не хотелось «светить» место жительства: мало ли чем обернётся разговор?
– Какой я тебе брат, цветной? – не оценил юмора красавчик. – Моя мать краснопёрых не рожала! С какой улицы? Кого знаешь?
Вот оно что: погоны разглядеть успел. Разбирается в знаках отличия, фраер приблатнённый. Действительно, кто он для них? Краснопёрый, легавый, мусор… Что поделать, не всем домой с Афгана возвращаться да с грудью в медалях. В «вованах» медаль можно получить разве за то, что беглого зека шлёпнешь. Тогда сразу можешь дырку в кителе сверлить да на десять суток в отпуск собираться. Но разве можно гордиться такой наградой? Её только прятать от всех, а потом врать детям, что за поимку диверсанта получил во время охраны парка с военной техникой.
Сослуживцы Виктора, деревенские парни, вообще на дембель форму перешивали. Доставали чёрные общевойсковые погоны взамен позорных красных, где вместо букв «ВВ» аббревиатура «СА». Даже петлицы вдевали другие – пехотные звёздочки, чтоб односельчанам врать, будто в мотострелковой дивизии служил. Дембельский альбом не оформляют, а если фотокарточки домой берут, так исключительно те, где нет и малейших отличий Внутренних войск: голым по пояс на турнике (бляхи на ремнях у всех сухопутных войск одинаковые), в казарме «по форме номер два», в полевой форме возле кузова «Урала» и прочее в таком духе. Их можно понять: в селе половина мужиков – сидевшие. Узнают, что охранял заключённых – порезать могут.
Виктор тоже рисковал, когда через всю Сибирь и Урал в поезде ехал в форме дембеля-«вована». Пацаны рассказывали, что откинувшиеся сидельцы таких, как он, с поезда на ходу выбрасывали. Только, во-первых, он ехал в вагоне такой не один, втроём они бы отбились от возможных неприятностей. А во-вторых, Виктор судил так. Для общества, в лице сопливой шпаны, нахватавшейся блатных верхов и жизни пока не знавшей, он цепной пёс, овчарка или чего похуже. Короче, знаться с ним, краснопёрым, западло. С другой стороны, для жителей далёких таёжных селений, где рыщут беглые урки в поисках места схорониться и пожрать, где эти звери могут прирезать хозяина, изнасиловать жену и дочь, независимо от возраста последней, для них Виктор – лучший товарищ и друг, потому что он вооружённый защитник, олицетворяющий власть, от которой эти беглые скрываются. На таёжных тропках можно заметить, как чья-то заботливая рука повесила на приметное дерево холщовую сумку с припасами для беглеца: сухарями, салом, спичками, солью, старой одежонкой… Только эта забота может расцениваться и по-другому: не оставишь припасов – беглец ворвётся ночью в избу, и мало ли что взбредёт ему в голову? Вот так Виктор, не знавший марксистской теории, дремавший на политзанятиях, научился рассуждать диалектически.
– Пошли, Марсик, – услужливо протянул со спины красавчику пальто здоровяк. – Или ты кента встретил? Дембельнулся?
– Ты чё, не видишь, Глеб? – откликнулся Марсик. – Это ж снегирь, в натуре! Такие «кенты» в овраге лошадь доедают. Вернулся со службы ментовской, в наше общество пришёл, да ещё людям фуфло вкручивает. Ну, колись, цветной, где бродяг сторожил? На красной зоне, на чёрной, на пересылке?
«Эх, солдатик, говорил тебе, топай домой, покуда не поздно», – качал головой пожилой гардеробщик, наблюдавший эту незатейливую беседу. Улучив момент, он скользнул в кабинет управляющего, к телефону.
– Воин, иди своей дорогой, – добродушно посоветовал Глеб Виктору. Видно, что парнем он был незлобивым, в отличие от своего приятеля. – В этом кабаке красные погоны, что красная тряпка.
– Ща пойдёт, – охотно кивнул Марс. – Только сперва угостит нас портвейном, а девчонок – мороженым. Верно я говорю, боец?
– Мы идём или нет? – подошли девушки, одевшиеся и вдоволь накрутившиеся перед зеркалом в фойе.
– Сдавайте польта, девчата! – скомандовал Кефир, подхвативший идею лидера компании. – Гуляем дальше, тут вон солдатик банкует!
Виктор недобро прищурился. Марс, несомненно, в курсе, что на дембель деньги выдают, и решил у него незатейливым образом всё отнять. Если сейчас угостить эту компанию вином, то по всем «Кварталам» за ним потянется шлейф. Отныне вся шпана будет знать, что Витька Ксенофонтов – дойная корова, что с него можно иметь. Виктор знал цену репутации в своём городе. А ещё, отведав за два года изнутри мир неволи, где каждый сам за себя, он ведал, сколь важно показать свою силу. Раз покажешь силу – и больше не полезут, даже если в первый раз хорошенько отлупят. Интересно, Марс и вправду блатной? Ишь, «снегирём» его назвал. Давно уже ментов так не называют. Это словечко из старой фени, ещё довоенной, когда легавых так звали за фуражки с красным околышем. Стало быть, Марс общался с бывалыми арестантами и может что-то из себя представлять. Бить блатного – себе дороже. С другой стороны, нельзя подстраиваться под их законы. Надо показать, что рулят здесь не они, а советская власть, которую Виктор представлял сейчас в этой форме. И снова диалектика…
Счёт пошёл на секунды. Гардеробщик куда-то исчез. Напирающий Марс приблизился на расстояние удара. Уличная прописная истина, что побеждает тот, кто бьёт первым, вовремя пришла в голову, вытеснив страх. Самый подходящий момент…
Марсу повезло, что Виктору мешали полы шинели, иначе не миновать ему удара мыском сапога в самую уязвимую зону у мужчины. Плевать, что в системе координат этих троих удары ногами – серьёзный «косяк». Виктор не их круга, он уже клеймённый мент, а значит, и действует по-ментовски, как учили. «Это у вас западло, а я не ваш!». Два года он провёл в мире, где нельзя поворачиваться спиной к спецконтингенту. Где арестант уважительно, с подобострастной улыбочкой обращается к тебе «гражданин начальник», а в следующую секунду может ткнуть заточкой. Среди них есть такие, кому нечего терять: «тяжеловесы» с гигантскими сроками или неизлечимо больные. Есть и те, которые банально проиграли твою жизнь в карты. Твою, а не свою. Они тебя ставили на кон, когда садились перекинуться в картишки, о чём ты и знать не знал. Виктора учили, как надо работать. Собственно, разнообразием его «соседи по цеху», милиционеры, не отличаются. При задержании наносят один из двух классических ударов: либо стопой в промежность, либо кулаком в челюсть. В обоих случаях задержанного парализует, он теряет волю к сопротивлению, безжизненно повисает на заломленной руке, и в таком не представляющем угрозы состоянии его тащат в «бобик».
Бил Виктор направленно, основанием кулака, этаким молотом наотмашь в челюсть. Марс рухнул на дощатый пол красиво, как нокаутированный боксёр на ринге. Секунды в драке бесценны, стоять на месте нельзя. Приставным подшагом Виктор подскочил к рябому пареньку со странной кличкой Кефир, ударом основанием ладони в подбородок с одновременной подсечкой свалил и его. Но богатырь Глеб не заставил себя ждать. Зайдя Виктору со спины, он накрепко захватил сзади шею в замок и стал душить. Парни его комплекции обычно не утруждают себя тренировками, рассчитывая на природные данные. Вот и сейчас могучий крестьянский захват мог секунд за десять лишить чувств обречённого Виктора, если бы того не учили, как из этого трудного положения выйти. Схватившись за душащую руку и отклонившись вправо, он что есть силы врезал ребром ладони – так каратисты разбивают кирпичи и доски – верзиле в промежность. От удара Глеб охнул и согнулся. В этот момент Ксенофонтов резко присел на правое колено и ловко перекинул могучего противника через спину. Удар в пах и бросок были слиты воедино. Назвали ментом – получайте ментовские приёмчики рукопашного боя.
Теперь осталось подобрать обронённую шапку – и дай бог ноги. Как вдруг… Виктор не сразу понял, что произошло. Солдатская ушанка с кокардой валялась не на полу. Её протягивала девичья рука. Он машинально выхватил шапку – и тут впервые в жизни встретились взгляды молодых Вити Ксенофонтова и Ксюши Морозовой. Глаза в глаза. Он, высокий, статный, раскрасневшийся от адреналина, с растрёпанной шевелюрой. И она, с округлыми румяными щёчками и пухлыми губами, голубоглазая, с маленьким, чуть веснушчатым носиком, прелестным овалом лица, с тёмно-русыми волосами, заплетёнными в недлинную косу, в драповом клетчатом пальтишке. Она была из их компании, но смотрела на него. Почему-то её не заботило состояние поверженных друзей. Нужно бежать отсюда. Нельзя терять ни секунды. Сейчас они встанут, вызовут подмогу и учинят ему серьёзный разбор. Тогда, в начале восьмидесятых, с одним работающим телефоном-автоматом на всю округу можно было поднять всех пацанов квартала быстрее, чем в наш век мобильной связи и высоких технологий.
Водрузив на голову шапку, Виктор протянул ей руку. Это было приглашение идти вместе. Бежать без оглядки, пока не оторвутся от погони. Она взяла его руку, и они выскочили из кафе. Он не собирался бежать, не разбирая дороги, а твёрдо знал направление и цель. Домой. Хватит, нагулялся. Домой, с новой знакомой, у которой пока даже имя не спросил. С новой жизнью…
Когда они свернули на улицу Чуйкова, незнакомка высвободила свою руку и остановилась, тяжело дыша и отказываясь бежать дальше. Недолго думая, Виктор подхватил её на руки и, не давая опомниться от столь резкого поворота событий, и понёс, как невесту на свадьбе. Под изумлённые взгляды редких прохожих они прошли так две остановки. Со стороны они напоминали демобилизованного воина и дождавшуюся его подругу. На самом же деле, взяв её на руки, он даже имени не успел спросить, а познакомились они уже возле озера, откуда до его дома рукой подать.
«Родительский дом – начало начал», как поётся в известной песне. Родители не ждали сына этим вечером. Они давно поужинали и уже ложились спать. Уверенный звонок в дверь, сын в шинели на пороге, да ещё с девицей под руку, повергли их в шок. Ведь он писал, что приедет не раньше декабря. У Виктора не сложились отношения с ротным. Когда к концу октября дембелей его призыва стали увольнять в запас, командир роты капитан Генералов (и такое бывает) на вечерних построениях, объявляя, кто в ближайшие дни покинет часть, издевательски подначивал Виктора:
– А у тебя, Ксенофонтов, дембель нескоро! Ты у меня ещё в Новый год Дедом Морозом побыть успеешь!
Сослуживцы угодливо хихикали на шуточки ротного. А Виктор, стиснув зубы от обиды, запасся терпением и настроился, что его отпустят в числе последних, в третьей декаде декабря. И родителям отписал, чтобы скоро не ждали. Но случай помог. Ротный уехал в отпуск на две недели, а замполит, который, напротив, Виктора уважал за то, что тот в последние полгода службы не оборзел и не унижал молодых, отпустил его с ближайшим потоком. Построил роту вечером и объявил, что назавтра готовятся к отъезду трое: Ксенофонтов, Зенон-бульбаш и прибалт Альгимантас из другого взвода. Втроём они уезжали из Красноярска, билеты им достались в один вагон. Выпили в дороге немало, но вели себя достойно, честь мундира не позорили, перезнакомились со всеми пассажирами, благо с попутчиками и проводницей повезло. Только Виктор сошёл раньше всех в Казани. Бульбаш через Москву и Минск отбыл в родной Гродно. Альгимантас, тоже через Минск, уехал к себе в Вильнюс. Осушив невесть какое количество бутылок портвейна, Виктор, Зенон и Альгимантас обменялись фотографиями и адресами, клятвенно пообещав писать друг другу.
Ксению сын представил потрясённым родителям как свою невесту, которая ждала его из армии. Впрочем, они давно привыкли к его остроумным выходкам. Отец только спросил, знает ли Ксения о том, что ждала его. Роман у них и впрямь зародился пламенный. Обычно такие страсти бушуют весной, а не поздней осенью. Он стал приходить к ней, она к нему. Вскоре пришлось снова встретиться с Марсиком, который у себя на 27-м квартале ходил в авторитете. Как тут не пересечься, когда и Ксения жила на двадцать седьмом? В тот вечер в кафе они вместе оказались неслучайно: Марс ухаживал за ней, да только она его ухаживаний не принимала. Не любила излишне самоуверенных и наглых, да и выросла в тепличных условиях, девочкой была домашней, со шпаной водилась лишь затем, чтоб на улице не трогали. А когда в её жизни красивый солдат появился, сразу забыла о существовании Марса и всей вчерашней компании.
Виктора вызвали на разбор. Не из-за Ксюши, нет – то личные счёты его и Марсика, пацанов не касаются. А за беспредел в кафе: за что пацана правильного ударил без предъявы? Виктор позвал друзей с 17-го, следом потянулись и соседи с 18-го. В итоге сообразили на всех, выпили мировую и заключили, что обе стороны были не правы. Витёк не прав, что не назвался: объявил бы, что с 17-го, – глядишь, по рукам ударили бы и вопросы отпали. Кабак-то общий, туда все «Квартала» ходят. А Марсик на него наехал не по делу. По уличным правилам отслуживший в армии становился законным «взросляком», имел право отойти от шпанских дел, работать, заводить семью и жить своей жизнью. А что в «мусорских» войсках отслужил… Так слишком многие там лямку тянули, этак если с каждого спрашивать… Кабы все могли выбирать, где им служить, так у нас бы зоны и пересылки без охраны остались, а этапы – без конвоя. Кто ж на такую собачью работу добровольно подпишется? Тем более Витёк с чистыми погонами вернулся, а стало быть, карьеру на неволе «бродяг» не делал, в актив не стремился, а на вышку залез, потому что заставили: армия же – попробуй не подчиниться. И вообще, по воле спроса нет. На воле люди каких только глупостей не творят: и в свидетели идут, и в дружинники, и даже заявления в милицию пишут. В блатные с таким пятном Витьке путь заказан, да он и не претендует. Значит, пусть живёт. На том вздрогнули по последней и разошлись.
Ещё выяснилось, что в тот злополучный ноябрьский вечер в милицию всех троих забрали. Гардеробщик вызвал, а пацаны вовремя смыться не успели. Девчонок отпустили сразу, а ребят отвезли в райотдел. Откуда гардеробщик мог знать, что ситуация так повернётся? Солдатик, которого хотел спасти от расправы, сам накостылял всей компании да скрылся в неизвестном направлении. А эти, выходит, не хулиганы, а потерпевшие. Предложили им заявления написать. Марсик презрительно скривился и заявил, что сроду ни одной такой бумажки не написал. Кефир последовал его примеру. Глеб спокойно ответил, что претензий не имеет. Милиционеры их отпустили восвояси, а сами снова в кафе приехали и гардеробщика стали выспрашивать: что за солдат, откуда?
– Местный он, «кварталовский», это ежу понятно, – заявил гардеробщик. – Притом ваш, «краснопогонник». Да не он же первый начал! Просто пошустрее оказался! Не ожидали они такой прыти, вот и вышло у них в божий свет как в копеечку!
Вычислить «краснопогонника» в своём районе милиции раз плюнуть. Виктор ещё не успел в военкомате отметиться, как к нему домой участковый заявился, бывший одноклассник. Пришёл не за тем, чтобы его к ответственности привлечь или на учёт поставить. Выпили они вместе по рюмашке за Витькин дембель, «чисто символически», ибо на службе да в форме пить нельзя, и Джалиль сходу предложил:
– Давай к нам, Витёк! Ты ж теперь наш, мент! После «вованов» тебя с руками оторвут, возьмут не глядя. А мы с тобой на районе такого шороху наведём! Вся местная шобла у нас вот где будет! – и участковый крепко сжал кулак.
– Не обессудь, Джалиль, – развёл руками Виктор. – Не мент я по жизни. Из другого теста я, понимаешь? Ненастоящим буду, фуфловым. Пропаду я у вас, сожрут меня.
– Ну, дело хозяйское, – Джалиль нацепил шинель, надвинул шапку и протянул руку на прощание. – Только гляди, Витёк! Ежели снова набедокуришь, не посмотрю, что в школе ты мне списывать давал. Посажу. И не на пятнадцать суток, а по серьёзке.
Однажды, проводив Ксюшу, Виктор нос к носу столкнулся с Глебом. Тот деликатно предложил отойти, поговорить и… попросил показать боевые приёмы. Нацеленный было на новую схватку, Виктор облегчённо рассмеялся, хлопнул амбала по плечу и отвёл к берегу Казанки. Стоял декабрь, в городе выпало много снега, берег реки был покрыт сугробами, вполне годился, чтобы учить броскам и подсечкам. За время этих вечеров они даже подружились, а пустырь на улице Гаврилова привлёк и других окрестных ребят. Уважением пользовался умеющий хорошо «махаться». А того, кто мог научить этому других, уважали вдвойне. Виктор мог загуливаться с Ксюшей допоздна. Безбоязненно возвращаться домой поздним вечером в то время дорогого стоило.
Всё, что связывало его со службой в МВД, было сброшено дома вместе с формой. Больше он никогда не возвращался к предложению работать в милиции. Гражданская жизнь затягивала, роман с Ксенией бурно развивался, и летом восемьдесят четвёртого случилась свадьба. Жить стали у неё: жилплощадь просторнее и с её родителями он хорошо сроднился. Тесть у него, Сергей Васильевич, был человеком уважаемым. Доктор наук, доцент, преподавал на факультете физики в самом КГУ имени Ленина.
Сергей Васильевич и помог зятю с работой. Устроил продавцом в магазин радиоаппаратуры возле Московского рынка. Производство советской аудиотехники в те годы переживало небывалый подъём. Для продавцов это была золотая эпоха. В продаже появились дефицитные колонки 35-АС и первые отечественные кассетные стереомагнитофоны. Теперь запись можно было делать не на неуклюжую бобину, а на компактную кассету. Эти магнитофоны сметали с прилавков со скоростью урагана, да только на прилавках их никогда и не было. Колонки, усилители, микрофоны, переходники, кабель, сами магнитофоны – всё продавалось из-под прилавка, и продавцы с каждой сделки имели навар. Особенно Виктор озолотился в один прекрасный день, когда его магазин посетили заезжие грузины. Они набили целый «Рафик» техникой и не жадничали. Сразу видно, какая это музыкальная нация. Расстались жутко довольные друг другом. Виктор вообще на этой работе привык иметь дело с неординарной публикой: с мажорами, фарцовщиками, помешанными меломанами и музыкантами. Его благосостояние так росло, что он был изумлён, когда его пригласили получить зарплату. Он совершенно забыл о ней. Ведь «зарплату» он получал каждые полчаса.
– На такой прекрасной работе ещё и платят зарплату? – не поверил своим ушам Виктор. – Но зачем?
– Не наглей, парень! – грохнул кулаком по прилавку директор магазина. – Марш получать зарплату, кому говорят!
Виктор размашисто расписался в ведомости. Строгая тётя-бухгалтер прикрикнула на него за изуродованный обширной подписью документ и выдала получку – сто двадцать рублей. Растерянный Виктор даже не знал, что с ними делать.
А в восемьдесят пятом в семье Ксенофонтовых произошло пополнение. Родился сын, которого назвали в честь выдающегося деда Сергеем. Тесть, узнав о выборе имени, проворчал: мол, нехорошо так возвеличивать, когда он ещё жив. Вот если бы посмертно увековечили, тогда – да. Но было видно, что ему жутко приятно. Серёжа-младший вообще осчастливил всех. Тем более первенец остался единственным сыном и внуком.
К концу восьмидесятых половина советской экономики ушла в теневой сектор. Однако всё, что можно было сделать со свободными деньгами в стране Советов, это положить их на сберкнижку. Виктор не был виноват, что родители, школа, армия научили его жить в социалистической стране, где деньги были средством обмена, а не инструментом власти, влияния и больших возможностей. Список того, на что их можно было обменять, ограничивался необходимым жизненным минимумом, если не ударяться в мещанство. Всё, что не лежало мёртвым грузом в сберегательной кассе, утекало, как песок сквозь пальцы, не оставляя следов. Цветной телевизор, хрустальный сервиз, гарнитур, ковры – всё это и до прихода Виктора в дом мог себе позволить Сергей Васильевич. Накопить на автомобиль, даже работая в таком магазине, было весьма непросто. Да и не было надобности: тесть и тут выручал со своим «жигулем».
В те годы работники торговли неприлично много пили. Не закладывали за воротник, а лопали. Конечно, это касалось и рабочих, и служащих, и трудовой интеллигенции, и студентов. Но, в отличие от остальных, труженики витрин и прилавков могли себе позволить не ждать получки. Свою получку они отмечали каждый день. На юбилейном железном рубле был изображён Ленин, простиравший ввысь правую руку. Если положить эту монету на циферблат наручных часов, то длань Ильича указывала точно на одиннадцать – время, когда в магазинах начинали продавать вино. Напарник Виктора ежедневно проделывал шуточный трюк с монетой, давая понять сотрудникам, что пора посылать гонца в вино-водочный. Отказы не принимались: один отбившийся от коллектива обрекал остальных распивать бутылку на двоих, рискуя после работы уснуть на трамвайной остановке. Приходилось тогда приставать к вечерним покупателям с вопросом: «Третьим будешь?» А покупатель у них специфический, третьим быть редко кто соглашался. Пришлось Виктору влиться в это дело, и зелёный змий его день за днём понемногу охмурял. Превратиться в пьяницу, пополнить ряды пациентов лечебно-трудового профилактория пока не давала молодость. Но от начинающейся зависимости пышущее здоровьем тело, увы, не спасало.
В начале следующего десятилетия вслух и без оглядки заговорили о том, о чём в восьмидесятых только думали, а в семидесятых – боялись даже думать: советская власть народу больше не нужна. В молодой Республике Татарстан эту новую идею дополнили: Россия здесь больше не нужна. Республика, ещё в последний год существования Союза провозглашённая из автономной в союзную, заявила о своём праве на независимость наряду с другими свободными республиками, одни из которых ушли из Союза сами, других вышвырнули пинком под зад. Коль снова появилась собственность, стало быть, татарину и русскому отныне есть что делить. Сыгранные ещё в далёкую Гражданскую войну струны национальных чувств снова зазвучали. Под знаменем национально-освободительной борьбы полным ходом шла приватизация республики. Всё её богатство и достояние прибирались к рукам. Населению, свято доверявшему народным избранникам, объявлялось, что это делается для его блага. Смелые национальные активисты разбили лагерь протеста возле здания Кабмина в стремлении полностью избавиться от российского присутствия в республике. Они готовы были заморить себя голодом, сидя в жаркие майские дни на площади Свободы под палящим солнцем, выступая против проведения в Татарстане выборов Президента России. Когда власти на глазах у голодающей творческой интеллигенции украсили площадь российскими флагами, возмущённая молодёжь перекрыла трамвайное движение, сев на рельсы и схватившись за руки…
Совсем недавно деятельность этих смелых людей считалась более тяжким преступлением, чем хищение социалистической собственности. Антисоветская агитация преследовалась и безжалостно каралась Пятым управлением КГБ СССР. Эти люди жертвовали свободой за право высказывать своё мнение, за любовь к своему народу и за защиту родного языка. Они были достойны сочувствия и, конечно же, не заслужили тюрьмы или принудительного лечения в клинике имени Бехтерева. И вот они дожили до демократических перемен, волна которых выпустила их на свободу, реабилитировала, подпустила ближе к власти и даровала право заявить о себе. Но обнаружилась другая проблема. Оказалось, эти люди ничего не умеют. Они могли не соглашаться с властью, критиковать, протестовать, митинговать и объявлять голодовки. Но они понятия не имели о государственном устройстве и управлении, и потому неудивительно, что признанным лидером нации стал опытный партаппаратчик, первый секретарь Татарского обкома КПСС. С приставкой «бывший», но имевший большое будущее, поскольку, в отличие от творческих национальных диссидентов, имел реальные рычаги власти, авторитет среди земляков и поддержку Центра. И когда в Казань всё-таки прибыл с визитом Президент новой России, когда высокий, статный седовласый российский лидер дружески обнимался с новым, столь же волевым лидером татарской нации, всем стало ясно, кто действительно будет здесь рулить.
Виктор Ксенофонтов смотрел на эти события не просто глазами русского человека, в сознании которого отсутствует запрос на особое самоопределение, но глазами советского интернационалиста. Он взрослел, формировался, вставал на ноги в мире, где национальные различия были сглажены. Общественное бытие позднесоветской Казани определяло совершенно иное сознание. Улица принимала того, в ком были дух, непоколебимость, умение стоять за себя и свою улицу. А вовсе не тех, в ком сильнее приверженность корням и преданность своему происхождению. Теперь он наблюдал, как в его родном городе протекали две параллельные жизни. Когда в республику могли заехать танки, а убеждённые сторонники независимости были полны решимости лечь перед ними на дорогу, в это же самое время безыдейная молодёжь продолжала делить дворы, улицы и районы, калеча и убивая друг друга каждый за «свою» территорию. Власти провозглашали декларацию о государственном суверенитете республики, а в неформальной Казани по-прежнему действовала собственная политическая карта города с контурами и границами владений каждой банды.
Роковой для республики девяносто второй год отметился в жизни Виктора гораздо более важным, в его представлении, событием: сын Серёжа пошёл в первый класс. Первые шаги в подростковую жизнь, когда так важно не упустить из виду и не потерять единственного сына навсегда. Виктор был неплохим отцом, однако не может осуществлять должный контроль над ребёнком тот, кто не в силах контролировать сам себя. Дорога из ближайшей пивной к дому удобно проходила мимо школы, и Виктор всякий раз вечерком заваливался поддатым в класс, чтобы забрать Серёжу пораньше из продлёнки. В конце концов, Серёже стало стыдно, что за ним приходит такой папа, поскольку одноклассники смотрели на это косо, пересмеиваясь и перешёптываясь, и он стал прятаться от отца под партой. Но это не помогало: его либо выдавала воспитательница, либо ребята радостно кричали поддатому мужику: «Дядя Витя, он здесь!»
Скатывание Виктора по наклонной было относительно медленным, если учесть, что вместе с демократией и рыночными реформами в Казань проникли тяжёлые наркотики. В культурном Петербурге этому явлению дали затейливое название «психоделическая революция». В городе, прозванном колыбелью революции, где это слово имеет сугубо положительный оттенок, пытались украсить социальную болезнь красивым обозначением. Казанская удолбанная молодёжь, торчащая по подвалам, плевать хотела на такие витиеватые изъяснения и умирала от последствий невиданного доселе кайфа, как скот во время падежа. Хорошо знакомый Виктору Марсик с 27-го квартала пополнил кладбище. В дождливую погоду, мучаясь от ломки, он решил залезть через окно к отсутствующим соседям с целью вынести из их квартиры магнитофон и обменять его на «марочку». Ступив на мокрый карниз на высоте пятого этажа, Марсик сорвался и бухнулся головой об асфальт. Голова раскололась, как арбуз. Тёплый летний вечер с приятно освежающим после дневного зноя дождичком стал последним для молодого и видного мужчины.
Марсик не был Виктору ни другом, ни даже приятелем. Однако его гибель Виктор воспринимал как трагедию своего поколения, а стало быть, свою личную. Ведь они же вместе росли, вместе водили хоровод вокруг ёлочки, вместе читали в детсаду, как идёт бычок, качаясь, или падал в речку мячик, вместе пели у костров в пионерлагерях, запускали воздушных змеев, наблюдая за их высоким полётом в небесах взглядом, полным радужных детских надежд. В какой-то момент они просто свернули не туда.
Однажды в пивной Виктор увидел нищего старика, который не клянчил мелочь, не стрелял сигареты и вообще ни у кого ничего не просил. Он обошёл все пустые столики и допил остатки пива на донышке каждой кружки. Затем он поднял с пола дымящийся бычок и докурил в две затяжки. Какое страшное унижение! У этого старика, явного ветерана войны, хватало гордости не подходить к мужикам, не клянчить на пиво, не просить налить, но одновременно утрачено элементарное самоуважение, раз он не брезгует допивать из кружек и докуривать с пола. Виктору вспомнился эпизод из фильма «Холодное лето пятьдесят третьего», где бывший разведчик Лузга подобрал окурок, брошенный милиционером. И подумалось, глядя вслед старику, уходящему прочь из пивной: «Неужели это будущий я?»
Дефицит в Татарстане немного задержался. Пока в каждом городе новой России, как грибы после дождя, множились коммерческие киоски с импортом и ассортиментом круче, чем в магазине «Берёзка», в Казани единственным торговым центром оставался ЦУМ. Казанскому торгашу достаточно было съездить в Куйбышев, который снова стал Самарой, накупить там заграничного шампуня из рекламы с красивыми девушками, блоков импортных сигарет, шоколадных батончиков и прочих радостей жизни, привезти в родной город в багажнике легкового автомобиля, поскольку грузовому транспорту новый лидер нации въезд почему-то закрыл. Торговля импортом просачивалась в Казань с трудом, объёмы были небольшими, но невиданные магазины, по которым посетители ходили, затаив дыхание, как по музею, всё же открывались.
Так, вместо магазина радиоаппаратуры в павильоне у Московского рынка, где продолжал работать Виктор, открылся магазин японской техники «Токио». Из-под прилавка ничего продать было уже нельзя, да и незачем: у кого были деньги, покупали всё, что хотели. Без блата, без дружбы с продавцами и директорами магазинов. Не нужно было уже ничего доставать. Продажи стали разовыми, поскольку денег у казанцев не было, а покупка японского телевизора или видеомагнитофона для простой семьи стала событием, сравнимым со свадьбой или юбилеем. Сменилась вывеска, сменился собственник, ужесточились требования к персоналу. Если при старой власти на пьянство продавцов после работы закрывали глаза (а кто не пил?), то теперь моральным обликом персонала занялись вплотную: они стали лицом магазина, и рисковать репутацией из-за опухшей похмельной рожи с запашком перегара хозяин не намерен. На этом насиженном месте Виктор продержался недолго. Не помогли ни опыт, ни дружба тестя со старым директором магазина, который ушёл на пенсию. Все книжные сбережения сожрала павловская реформа. Денег на новую жизнь не было.
При жизни тестя Виктора было кому держать в узде. Сергей Васильевич умел дать пинка под зад непутёвому зятю, которого считал умным, толковым, работящим, но раздолбаем. Он хотел, чтобы зять пошёл заочно учиться в институт, снова и снова помогал с работой, куда-то пристраивал, убеждал держаться за семью, обеспечивал внука всем необходимым, ходил на собрания в школу, всё ему покупал. В девяносто шестом Сергея Васильевича не стало. Умер на автобусной остановке от сердечного приступа. Виктор после похорон тестя окончательно сломался. Ксения ничего не могла поделать. Родители Виктора устали говорить с ним. Они не понимали простой вещи: если сын болен, с ним не надо говорить – его надо лечить. Действовать необходимо безжалостно. Ради спасения необходимо претерпеть мучения и боль, а кто не хочет терпеть, того следует заставить.
Однажды в пивной завязалась шумная массовая драка, в пылу которой Виктору в голову прилетело бутылкой. Обычная черепно-мозговая травма в среде таких, как он. «Были бы мозги – было б сотрясение», – пошутил на эту тему собутыльник. Виктору было не до шуток. От полученного удара он замкнулся в себе, перестал разговаривать, а вскоре пропал. Бесследно исчез. Собутыльники путались в показаниях, куда он пошёл в тот злополучный вечер, и уже сомневались, что Витёк вообще существовал. Может, и не было у них такого кореша, может, по пьянке почудилось… «А был ли мальчик?» – сыпал цитатами тот остроумный дядька, который пошутил насчёт сотрясения мозгов. Ксении, Серёже, родителям и тёще было не до шуток. На третий день, как положено, в милиции неохотно приняли заявление, разослали ориентировки. В ту пору кровь по казанским улицам текла рекой, преступники убивали жертв почём зря, люди пропадали чуть не каждый день, и исчезновение какого-то пьяницы вызвало лишь раздражение у милиционеров, которым принесли очередное глухое дело. Найти следов Виктора не удалось, и по прошествии времени увидеть его живым никто не чаял.
Весной двухтысячного года Глеб оказался по делам в чувашском Канаше. В ожидании обратной электрички у вокзала, рядом с ёлочным сквериком, Глеб присел на скамейку, чтобы перекусить. Стоял апрель, скамейки под весенним солнцем высохли от талого снега и нагрелись. Лужи подсохли, на асфальте появились первые рисунки цветными мелками от детворы. Остатки грязного снега дотаивали на будущих газонах. Воробьи прыгали вокруг скамеек в поисках добычи и выжидательно косились на Глеба, который достал из сумки булку, усыпанную сахарной пудрой. Глеб с наслаждением вытянул ноги, уставшие от долгих перемещений по городу, оказавшемуся, на поверку, не таким уж и маленьким. К нему тут же подошёл неопрятный зачуханный паренёк в штопаной старомодной куртке с разошедшейся молнией, попросил закурить. Глеб молча протянул ему одну сигарету из пачки, но паренёк не отставал:
– Слышь, братан, помоги монетой на хлеб, а? В натуре, со вчера не жрамши…
Глеб разорвал булку на две части и половину протянул бродяге. Тот рассыпался в благодарностях и начал было в ответ на щедрость благодетеля травить какие-то байки, но Глеб жестом остановил поток его откровений:
– Слушай, дай пожрать спокойно.
Паренёк предпочёл не раздражать грозного вида здоровяка и поспешил удалиться. А на скамейке напротив сидел пожилой бомж с седыми космами и редкой бородой, растущей клочками на рябом лице. Он молча и печально наблюдал, как Глеб отдал половину булки молодому бродяге. Не выпрашивал закурить, мелочи или хлеба, просто смотрел. Возможно, поэтому он привлёк внимание Глеба. Иногда немая просьба бывает убедительнее словесной. Тяжело вздохнув, бомж, ни слова не говоря, поднялся со скамейки, подхватил тощий пакет с неизвестным содержимым и хотел было уйти шаркающей походкой, но Глеб окликнул его:
– Э, отец, возьми, поешь! – и протянул оставшуюся половину, к которой так и не успел приступить.
Бомж обернулся и неожиданно знакомым, хоть и осипшим голосом произнёс:
– Спаси, Господи, добрый человек.
Глеб вгляделся в его лицо. Оно было смуглым, как у всех бездомных, – то ли от въевшейся грязи, то ли от перманентного загара, – больным, измождённым, небритым, исцарапанным и опухшим. Трудно было признать в нём старого знакомого. Но Глеб узнал. И едва не прослезился. Наплевав на брезгливость, на вшей, Глеб обнял несчастного и стал трясти его за плечи, от которых остались одни мослы:
– Сенсей! Гадом буду, Витька, ты! Витя, это я, Глеб, из Казани! Ты помнишь меня? Мы тебя похоронили давно! Мы поминали тебя с ребятами! Как ты тут оказался? Ты что в Канаше делаешь, брат?!
Приказав никуда не уходить, Глеб метнулся через дорогу в гастроном, купил батон, колбасу, два плавленых сырка и бутылку водки. Глухо чокнувшись пластиковыми стаканчиками, старые приятели выпили за встречу. Виктор жадно жевал нарезанные для него хлеб с колбасой, откусывал ломти развёрнутого сырка беззубым ртом. Редкие прохожие недоумённо оборачивались, глядя, как крупный, одетый с иголочки мужчина угощает вонючего бомжа, облачённого в грязное коричневое пальто фабрики «Большевичка». «Другого собутыльника не нашёл, что ли?» Но Глебу было плевать на жителей чужого города, что видят его в первый и последний раз. Его интересовала история пропавшего Виктора.
Кризисной осенью девяносто восьмого года Виктор, на тот момент опытный и живучий казанский бомж, вписавшийся в компанию таких же отверженных, никому не нужных и всеми презираемых, будто знал их всегда, забрёл на карьер в Юдино со своим верным спутником – грузным мужиком с рыжей бородой-лопатой по кличке Керогаз. Знакомая опойка за четверть литра подсказала, где взять хороший куш. В лесах над карьером, на свалке, валяется цельный движок от «Запорожца». Если выковырять из него головку, то в ней много дюраля, который можно сдать в цветмет, и денег хватит на несколько дней хорошей сытой жизни.
Увлечённые вознёй с найденным в свалке мусора в лесопосадке двигателем, два бомжа раскурочивали его подручными средствами и не заметили, как на грунтовке рядом с лесочком тормознул джип «Гранд Чероки». Из него вылезли три мордоворота характерной наружности, приехавшие под вечер в это тихое местечко по своим бандитским делам. Может, что-то прятали на этой свалке. А может, и закапывать кого привезли. Но застали нежелательных свидетелей.
– Э, убогие! Дёргайте отсюда, покуда целы!
Бомжи обернулись и наткнулись на жуткие свирепые рожи одетых во всё черное бандитов возле джипа. Керогаз, уже имевший опыт встречи с подобными типами, которые развлекухи ради избили бесправного бродягу так, что тот едва оклемался, поспешил ретироваться, не дожидаясь дружка. Виктор же сделал над собой усилие, чтобы оторваться от увлекательного занятия, и покидал свалку неохотно. Его охватил азарт, он уже предвидел солидный куш от сдачи лома и понимал, что бандиты-то уедут, а вот лакомый кусок может не дождаться. До завтра металлолом точно не пролежит. Такое богатство выбрасывают крайне редко, и охотники на него найдутся быстро. Необязательно из бомжей: местные мужики с удовольствием увезут на тачке ценную находку в гараж. Однако делать было нечего. Виктор вздохнул и спокойно бы ушёл, затаился где-нибудь неподалёку, да только ему не дали нормально уйти. Одного из быков задело, что отброс общества, вместо того чтобы в священном трепете, сверкая пятками, улепётывать от страшных хозяев жизни, лениво, будто делая одолжение, уходил. Он наградил Виктора сильным, унизительным и болезненным пинком под зад.
Виктор проглотил бы и это, но рефлексы, проклятые рефлексы сработали за него непроизвольно. Рефлексы, вбитые много лет назад, на службе во внутренних войсках. Ведь сейчас перед ним тоже были уголовники. Вероятно, не сидевшие в тюрьме ни дня, с чистой биографией, выдающиеся спортсмены-призёры. Несудимые уголовники – ещё один феномен новой России.
В армии натаскали реагировать на нападение со стороны лютых зеков. Упустить беглеца означало в лучшем случае трибунал, в худшем – гибель от заточки в сердце. Задержать или застрелить гарантировало отпуск в десять суток. Сейчас за Виктора сработали проснувшиеся из глубины подсознания автоматические действия. Не успела нога бандита, прописавшая пендель, вернуться в исходное положение, как нога Виктора, обутая в стоптанный тяжёлый ботинок-утюг, выстрелила быку в колено. Одиночные удары в рукопашном бою практикуют, когда учатся правильно бить. Опытные бойцы всегда используют связки. Практически одновременно с нижним ударом стопой Виктор врезал быку основанием ладони по кончику носа.
Теперь его охватил другой азарт – схватки. Его было не остановить. Одно дело спарринговать в зале, как привыкли эти спортсмены, совсем другое – биться за жизнь. Если остановиться, его убьют, и Виктор хватался даже за свою никчёмную жизнь. Второму бандиту он метко бросил в лицо увесистым куском дюраля, который успел прихватить со свалки, вслед за чем ударил ногой в пах. Третий оказался проворнее. Их в ту же секунду разделил капот автомобиля, из-за которого бандит целился в перевоплотившегося бомжа из пистолета. Виктор совершил резкий манёвр, уходя с линии огня боковым кувырком. Вскочив на ноги, он ринулся в лесок и исчез в надвигавшихся сумерках. Бандит выстрелил вдогонку, пуля просвистела возле Витькиного уха и застряла в стволе сосны.
Оторвавшись от преследования, Виктор понял: бандит не промазал. Это хороший стрелок, и если бы он хотел, то попал в затылок или спину. Если не с первого выстрела, то с последующих. Однако он, напугав жертву лихой пулей, нарочно выстрелил мимо одиночным. Но зачем? Так делают, когда хотят показать видимость стрельбы, оказывают содействие, дают уйти. Что за бандит-гуманист? Почему не пристрелил беззащитного убогого, осмелившегося поднять руку на криминальных авторитетов, судя по их автомобилю? Виктор не знал, зачем ему дан второй шанс, но решил им воспользоваться и исчезнуть из Казани навсегда. Добредя в темноте до станции, понимая, что его непременно выгонят из электрички, он вспомнил, как баловался в детстве с ребятами. Сел сзади на буфер последнего вагона, вцепился в подпорки и так доехал до конечной станции Канаш, где ему и удалось осесть.
Сравнивая, он убедился, что чем больше город, тем он более жестокосердный и безучастный к чужому горю. Самый большой город России – Москва, где среди двенадцати миллионов душ, огромного числа еды и жилья можно загнуться на улице от голода и холода, прикрываясь газетой, и прохожие не удостоят тебя даже сочувственным взглядом. Можно валяться на платформе метро в приступе эпилепсии либо с инсультом, и толпа цинично проследует мимо к эскалатору, будто ничего не происходит. Вот и в Казани не в пример больше людей, больше богатых, способных помочь, накормить, поделиться лишней одеждой, нежели в заштатном чувашском городишке. Но здесь, в городе железнодорожников, почти все живут небогато, и, как ни странно, сердобольно относятся к таким, как Виктор: накормят, вынесут и положат у мусорных баков обноски, никогда не станут унижать и бить, пользуясь тем, что за бомжей некому вступиться. В Казани на свалках больше богатства, больше возможности найти хороший лом, однако таких, как Витька и Керогаз, безжалостно грабят искатели покрепче. Встретит возле пункта приёма шпана, отберут всё до последней медной проволочки, и повезёт ещё, если руки-ноги не переломают. Вот и доставалась им мелочёвка вроде банок из-под пива и газированных напитков, в которых веса на считанные граммы. В Канаше Виктор быстро приспособился перемещаться по хлебным местам. У гастронома, называемого по-местному «стекляшка», ему изредка позволяли разгрузить машину с газированными напитками, давали за это свежего хлеба и бутылку дешёвой «Анапы»; в городском парке после выходных можно собрать бутылки; на вокзальных платформах пассажиры проходящих поездов выбрасывают в урны пригодные объедки… Больше заброшенных домов, сараев, чердаков, чем в родном городе. Прошлая жизнь – с женой, сыном, родителями, друзьями – казалась сном, который постепенно забывался, пока не появился Глеб.
Троих членов банды Кировского района, приехавших на карьер в тот вечер, когда бродяжничавший Виктор совершил исход с родной земли, звали Альмир, Алмаз и Вадим. Алмаз с Вадимом пригласили Альмира в тихое местечко с целью «перетереть одну тему». Их история красноречиво отвечает тем, кто верит в особый бандитский моральный кодекс. Втроём они накануне провернули два угона новеньких «десяток». Машины дожидались в отстойнике покупателей из другого региона. Оставалось получить деньги и поделить. Два близких друга Алмаз и Вадим логично рассудили, что на двоих делить выгоднее, чем на троих, и от Альмира решили избавиться. Убить подельника не за предательство, не по мотиву идеологических разногласий, а банально из жадности.
Но Альмир был хитёр и проницателен. Прикинувшись полным валенком, он всю дорогу до карьера шутил и балагурил, делая вид, что не замечает напряжения, овладевшего корешами, их натянутых улыбок, их недоброго молчания. А модернизированный ПМ за поясом был уже на взводе, снят с предохранителя. Алмаз с Вадимом тоже были вооружены, но тут уж кто первый ствол достанет, того и правда. Случайно подвернувшийся бомж спас Альмира и от смерти, и от необходимости убивать бывших кентов. Бомж оказался бойцом, он в считанные секунды нейтрализовал Алмаза и Вадима. Меткий Альмир выстрелил бомжу вдогонку чисто для форса, но мысленно благодарил его за то, что оказался в нужное время в нужном месте.
К счастью для обоих, Виктор не травмировал их, поскольку образ жизни, который он вёл в последние годы, не способствовал силе удара. Но хотя он полностью утратил физическую форму, удар – всегда удар. Однажды правильно поставленный, он остаётся у бойца в подкорке. Оба бандита, хоть и не покалечились, корчились от боли. Им уже было не до расправы над Альмиром. Да и пистолет в его руках поубавил их решимости. Перестрелка с вооружённым – совсем не то же, что выстрел в безоружного. Тут ещё неизвестно, кто кого. В ответ на их матерную брань и садистские фантазии на тему того, что они сделают с удравшим бомжом, когда найдут его, Альмир заявил:
– Найти-то мы его найдём: никуда не денется этот вшивый бобик. Только резать его на запчасти мы не будем. Он нам ещё послужит.
– Ты о чём, братуха? – опешил Алмаз. – Да я лично с него кожу сдеру, с живого!
– Я его бензином оболью и сожгу! – не остался в долгу и Вадим.
– Вы чё, не просекли? – взял над ними верх Альмир. – Не поняли, на кого нарвались? Это не бич, это травленый волчара! Ему обломали зубы, но он не забыл, как кусаться. Он либо в розыске, либо от братвы шкерится. Вонючий бомж – лучшая маскировка! А тут он вынужден был раскрыться. Притом как! Вы из спортзала не вылезаете, на ринге машетесь по сто раз на дню, а он вас в пять секунд под орех разделал! Это боец! И чтоб его не сдали ментам или братве, он на всё готов. Торпеда, машина для ликвидаций, наш личный мокродел. Вот для чего его надо найти, усекли?
Угрюмое молчание Алмаза с Вадимом свидетельствовало, что им нечего возразить, и окончательно закрепляло старшинство Альмира. Весь первоначальный план полетел коту под хвост. Потенциальная жертва превратилась в опасного главаря.
Правда, планам Альмира тоже не суждено было сбыться. Новый министр внутренних дел республики, едва заступив на пост, объявил беспощадную войну организованной преступности. Самую опасную банду «Хади Такташ» задались целью посадить, устроив показательный суд непременно по статье о бандитизме, а не по всякой мелочной бакланьей ерунде. Все бригадиры были арестованы и сидели под следствием. Главарь тоже парился в одиночке СИЗО, ему сулила вышка. Менты выслуживались перед новым начальством, трясли город, кошмарили активных членов других группировок. Машины типично бандитских марок задерживали чуть ли не со стрельбой из «калашей», всех грубо выдёргивали из салона, жёстко прессовали, шмонали, заковывали в браслеты и везли по отделам. В такой ситуации Альмиру, Алмазу и Вадиму было не до того, чтобы пытать городских бомжей в поисках нужного. Когда дерутся слоны, никто не обращает внимания на потасовку муравьёв. Альмир, никому не сказав, уехал в Москву и растворился в её толчее. «Сквозанул без отступного», как выразился лидер банды, велевший найти Альмира в столице и выбить из него деньги. Но вскоре банда была обезглавлена. Наиболее активные участники, включая Алмаза и Вадима, были арестованы и вовсю давали показания, перекладывая главные роли в доказанных преступлениях друг на друга. Уцелевшие остатки расползлись по группировкам соседей. Альмир оказался самым прозорливым. Больше в Казани никто его не видел.
– А всё-таки ты можешь хотя бы вернуться, – заключил Глеб, выслушав историю Виктора. – Пацанам с твоего 17-го квартала повезло меньше. Фарида забили до смерти на Лебяжьем, Рузалика зарезали в новогоднюю ночь, Красного завалили в подъезде – перепутали с кем-то, Герасима из Чечни в цинке привезли, Салат пьяный разбился в «Газели» на трассе, Грача, Альпиниста и братьев Батыршиных посадили… А ты всё-таки живёшь. Базара нет, житуха у тебя не сахар, но даже такая даёт второй шанс.
– Нет, Глебушка, моя песенка тут спета, – отрешённо покачал головой Виктор. – Таким, как я, вторых шансов нет.
Всё же Глеб уговорил его, а если быть точнее, заставил ехать домой. Контролёрша разоралась, едва завидев, кто залезает в вагон, и хотела звать милицию. Глеб сунул ей червонец и уговорил провезти больного друга в тамбуре. Там он и сидел всю дорогу, подложив под зад пакет, терпя неприкрытую брезгливость и матерную ругань в свой адрес, когда пассажиры на подъезде к очередной станции выходили в тамбур. В Казани Глеб первым делом оббежал знакомых со своего квартала, собрал с миру по нитке денег и заплатил главврачу районной больницы, чтобы Виктора положили. Помимо алкоголизма, его нужно было лечить от различных болезней, служащих неизбежным результатом его образа жизни, многолетних скитаний, голода, холода и антисанитарии.
К нему пришли родные. Мать и отец, жена и сын – крепкий половозрелый тинейджер, с уже взрослым голосом и осмысленным, не озорным, как у большинства его сверстников, а вдумчивым взглядом. Заматерел Серёжа не по годам, закалила его жизнь без отца, отцепился от материной юбки, самостоятельным стал. Он один смотрел на больного, измученного, неузнаваемого, совершенно не похожего на старые фотографии отца с любопытством, сочувствием и сыновьим участием. Родители и Ксения смотрели иначе – как на воскресшего из мёртвых, обезображенного, но всё-таки живого, вырвавшегося из рук времени и смерти. Нечасто находятся пропавшие люди в наше время. Живыми, во всяком случае. Виктор всех узнавал, но почти не разговаривал, молча кивал и смотрел отсутствующим взглядом.
Виктора выписали, когда было уже совсем тепло. Он наотрез отказался возвращаться к семье и в родительский дом жить не пошёл. Работать он уже не мог, а иждивенцем становиться не желал. Отец с матерью пошли на поклон к уважаемому в районе ларёчнику Ильясу. У того на Адоратского в середине девяностых стоял ларёк с курицей-гриль, сделавший своего владельца местным баем. Карманы белого поварского халата Ильяса всегда топорщились от тугих пачек денег, весь район ходил у него занимать, и он никому не отказывал. Кидать Ильяса считалось дурным тоном. Не потому, что он платил за крышу авторитетному бандитскому бригадиру по кличке Атаман, а просто Ильяс человеком был хорошим. Ему хотелось отдать деньги, чтобы и в следующий раз, когда нужда припрёт, вновь к нему обратиться. Правда, теперь на месте бывшего ларька с грилем на Адоратского красовался огромный ресторан «Узбекистан». Но его владелец Ильяс, тоже вместо промасленного белого халата облачённый в респектабельный костюм, всё так же по-соседски гостеприимно привечал родителей Виктора за столиком, разливая душистый чай в пиалы. В просторном зале негромко играла песня узбекского ансамбля «Ялла», под аккомпанемент которой отец поведал Ильясу об их беде.
– Сейчас для таких появились какие-то центры социальной адаптации, – поделился познаниями Ильяс. – В Москве точно есть, но и у нас должны быть. Там их моют, бреют, кормят, крышу над головой дают…
– Не тот случай у нас, Ильяс, – вздохнул отец. – Там коллектив, там его загнобят, оттуда он опять уйдёт бродяжничать. А врачи говорят, что ему недолго осталось. Нам бы хоть комнату какую-нибудь в общаге. Просто чтобы он умер не на улице.
Ильяс задумался. Купить в то время комнату можно было по цене видеодвойки. Помочь земляку и соседу с жильём, сделать доброе дело, а там – сколько проживёт, столько проживёт… Комната ведь никуда не денется, советская власть больше не вернётся, нынче это частная собственность. Она ещё своё послужит: и продать можно будет дороже, и сдать какому-нибудь колхознику. Ильяс согласился, и Виктора поселили в общежитии на Технической. Далековато, но родители навещали его регулярно, Ксения с Серёжей – время от времени, привозили еду, лекарства и всё необходимое. Глеб как-то привёл к нему старых друзей, они по старой памяти называли его сенсеем и приглашали в спорткомплекс «Батыр» на тренировки по рукопашному бою. Он уже не боец, но голова работает: поможет советом, подскажет, на ошибки укажет – словом, хотели, чтобы старый друг хоть ненадолго вернулся. Но Виктор не выказал желания. Друзья поняли: он потерял интерес и к спорту, и к жизни вообще.
В последний раз Виктор увиделся с сыном летом две тысячи третьего. С ним пришли два лучших друга Руслан Шамсеев и Денис Вершинин по кличке Денвер. Они принесли полные сумки продуктов и шампанское, чтобы отметить важное событие.
– Пап, мы школу закончили! – объявил Серёжа. – Я уже почти первокурсник. Весной вступительные сдал. В институт холодильной промышленности.
– Молодец, сын, – поднял глаза на мокром месте отец. – Дед Серёжа бы гордился тобой: ещё один образованный в семье будет. И я горжусь. И друзья у тебя хорошие. Настоящие. Сейчас так уже не дружат.
Виктор Ксенофонтов умер через несколько дней. По словам врачей, вызванных соседями на место происшествия, «от естественных причин». А Сергей Викторович Ксенофонтов вступил в лучшие годы жизни, став студентом...