— Мам, мы только на недельку, ну! — Антон уже стоял в прихожей, как в фильме «Ирония судьбы»: мокрый шарф, виноватая улыбка и чемодан, который почему-то всегда больше, чем квартира.
Марина, его жена, вынырнула следом, держа на руках коробку с тортом и пакет с мандаринами. Улыбалась тоже виновато, но так, будто виноваты вокруг все, кроме неё. А ещё пахло от них морозом, подъездной сыростью и чужими планами.
Людмила Сергеевна не успела даже снять фартук. На плите булькал суп — на праздники она всегда варила «чтобы было что поесть нормально», а не эти современные бутерброды «с воздухом и названием». В духовке доходили котлеты, и в комнате уже стоял тот правильный запах — тёплый, домашний, из которого люди вообще-то делаются добрее. Теоретически.
Она посмотрела на чемодан, потом на торт.
«На недельку», — повторила она про себя и мысленно поставила рядом с этой фразой жирную звёздочку. У неё такие «недельки» в жизни уже были: однажды бывший муж «на недельку» ушёл к «коллеге по работе» и вернулся через год за телевизором.
— Проходите, — сказала она вслух. — Раздевайтесь. Только обувь на коврик, а то я полы помыла. И не так, как вы, “влажной салфеткой прошлась”, а по-человечески.
Антон засуетился, начал стягивать ботинки, ударил чемоданом по тумбочке, и с неё тут же поехала старая кружевная салфетка.
— Мам, не начинай, — пробормотал он. — У нас реально форс-мажор. Хозяин квартиры… ну, той, что мы снимали… короче, продал. А в нашей новостройке ремонт встал, потому что… там эта… проводка.
Марина, снимая пальто, добавила:
— И вообще, сейчас всё дорого. Вы цены видели? Один мешок штукатурки — как крыло самолёта. А рабочие… берут, как будто они не стены ровняют, а создают шедевр для Эрмитажа.
Людмила Сергеевна молча кивнула. Цены она видела. Она их каждую неделю видела — как сериал, только без любви и с повышением тарифа на коммуналку в каждой серии. Пенсия у неё была нормальная «по меркам района», то есть ровно такая, чтобы не умереть красиво, но и не жить богато.
Сегодня у Людмилы Сергеевны был день рождения. Не юбилей, не круглая дата, но всё равно праздник. Она даже скатерть достала — ту самую, «на гостей», которую обычно жалко пачкать. На столе уже стояла тарелка с солёными огурцами, миска с оливье, селёдка под шубой — честная, домашняя, не «слоёная загадка» из магазина. И бутылка шампанского, которую она купила по скидке, но всё равно ругала себя: «Вот зачем мне одной шампанское, Люда? Кому ты хочешь доказать, что жизнь удалась?»
А жизнь, как назло, доказательства не просила. Она просто приводила детей с чемоданами.
— Мам, ну ты же понимаешь, — Антон старался говорить мягко. — У нас сейчас тяжело.
Людмила Сергеевна понимала. Она вообще многое понимала — с возрастом это приходит, как лишний вес: не просишь, а оно вот оно.
Ей было шестьдесят один. Работала она когда-то в библиотеке при заводе, потом завод закрыли, библиотеку закрыли, и она перешла в школу — вахтёром, «на подхвате». Потом на пенсию. Жила одна в своей двухкомнатной, которая досталась ей ещё от родителей. Квартира была простая: обои не новые, мебель из тех времён, когда слово «икея» звучало как название редкой болезни. Но чисто. И главное — тихо.
Тишина была её роскошью.
А теперь в эту роскошь зашли Антон и Марина. И чемодан.
— Ладно, — сказала она. — Ставьте вещи в комнату. Только… у меня сегодня день рождения. Я стол накрыла. Хотела, чтобы спокойно.
— Мам, — Антон оживился. — Так мы же как раз! Мы же с тортом. Маринка специально взяла. “Прага”, твоя любимая.
Марина быстро кивнула:
— Конечно. Я помню, вы любите классическое.
Людмила Сергеевна хотела сказать: «Классическое я люблю, когда меня заранее предупреждают». Но сказала другое:
— Проходите на кухню. Руки мойте. И осторожно — раковина чистая, не пугайтесь.
Она попыталась улыбнуться. Внутри у неё уже начинал шевелиться тот самый внутренний голос, который обычно включался в очереди в поликлинике и на кассе: «Люда, держи лицо. Ты взрослая. Ты мудрая. Ты сейчас не сорвёшься из-за чемодана. Это же твой сын».
И всё равно мысль была одна: «Всё. Праздник поехал».
Вечером, когда на столе уже стояли горячие котлеты, суп был разлит по тарелкам, а торт терпеливо ждал своего часа, Людмила Сергеевна поняла, что «на недельку» — это не срок. Это диагноз.
Антон ел жадно, как будто его неделю держали на воде и идеологии. Марина ковыряла вилкой шубу, будто проверяла, достойна ли она её вкуса, и параллельно листала телефон. Телефон у неё был, конечно, не старый — у Марины вообще всё было «не старое», кроме отношения к чужим людям.
— Мам, — сказал Антон с полным ртом. — Мы тут подумали… ну, раз мы у тебя, давай мы… как бы… будем помогать.
Людмила Сергеевна подняла брови.
— Как бы? — уточнила она. — Ты ешь сначала, Антон, а то поперхнёшься своим «как бы».
Марина вмешалась:
— Мы, конечно, заплатим за коммуналку. Но пока у нас кассовый разрыв. У нас ипотека, ремонт, ещё вот мебель надо… И Антону на работе задерживают премию. Не постоянно, но бывает.
«Премию задерживают» — это вообще современная сказка. Как «прилетит волшебник в голубом вертолёте». Только премия не прилетает. Она задерживается и растворяется.
— Понятно, — сказала Людмила Сергеевна и потянулась за хлебом. — Так вы помогать будете чем? Мытьём посуды?
Антон закивал:
— Конечно! Я завтра вынесу мусор. И… мам, ну ты же знаешь, Маринка не любит грязь.
Марина подняла глаза от телефона и сказала так, будто сообщала о своей аллергии на кислород:
— Я просто привыкла к порядку.
Людмила Сергеевна посмотрела на раковину. Пока они ели, там уже успели появиться две кружки, тарелка, ложка и крышка от кастрюли, которую Антон «просто положил». Порядок начинался прямо на глазах — в виде будущей кучи.
— Порядок, — повторила она. — Это хорошо. Порядок — это как любовь: все о нём говорят, но мало кто делает.
Антон усмехнулся, но тут же замолчал, почувствовав, что мама не шутит, а как бы… тренируется.
Они выпили по бокалу шампанского. Марина сказала:
— С днём рождения. Здоровья. И… чтобы вы не переживали.
Людмила Сергеевна подумала: «Поздно». Но кивнула.
Потом они начали говорить про ремонт. Антон оживился, как ребёнок, которому дали конструктор.
— Мам, там такая штука… электрик сказал, что надо менять всё. Иначе потом всё сгорит.
— А кто делал? — спросила Людмила Сергеевна.
Марина вздохнула:
— Дешёвые рабочие. Антон настоял. Я говорила: лучше сразу нормально. Но он же экономист.
Она сказала «экономист» с таким презрением, будто Антон собирал макулатуру вместо того, чтобы быть космонавтом. Людмила Сергеевна едва не поправила: Антон вообще-то менеджер по продажам. Но лучше было не уточнять, а то сейчас начнётся лекция о том, что «все мужчины одинаковые».
Антон поморщился:
— Марин, ну хватит. Мы же договаривались не…
— Не что? — Марина сразу напряглась. — Не говорить правду?
Людмила Сергеевна поставила бокал на стол чуть громче, чем хотелось.
— Вы у меня сегодня не будете выяснять, кто прав, — сказала она. — У меня день рождения. Я котлеты делала. Не для того, чтобы слушать ваши “правды”.
Антон тут же сменил тон:
— Мам, да мы не выясняем. Просто обсуждаем.
Марина пожала плечами:
— Ну да, обсуждаем. Только каждый раз выходит, что я “обсуждаю”, а он “переживает”.
Людмила Сергеевна посмотрела на них и вдруг ясно увидела: они не ругаются из-за проводки. И не из-за рабочих. Они ругаются, потому что у них внутри постоянная война — кто главный, кто прав, кто лучше знает жизнь. А война всегда ищет поле боя. Сегодня поле боя — её кухня. Её день рождения. Её котлеты.
«Вот тебе и праздник, Люда, — подумала она. — Хотела тихо посидеть, включить “Голубой огонёк” фоном, вспомнить молодость… А получила семейный совет с претензиями».
— Ладно, — сказала она вслух. — Торт будете?
Антон радостно:
— Конечно!
Марина осторожно:
— Я чуть-чуть. Я слежу.
Людмила Сергеевна хотела сказать: «Следи лучше за словами», — но промолчала. Она разрезала торт. «Прага» был хороший, шоколадный, плотный. Такой торт не про диету — он про то, что иногда человеку надо просто сладкое, чтобы не убить никого взглядом.
Пока она резала, Марина снова уткнулась в телефон.
— Ты хоть убери его, — не выдержала Людмила Сергеевна. — У меня дома люди едят, разговаривают.
Марина подняла глаза:
— Я отвечаю. Это по ремонту. Мне дизайнер пишет.
— Дизайнер, — повторила Людмила Сергеевна. — У вас ремонт встал, а дизайнер пишет. Красота.
Антон виновато улыбнулся:
— Мам, ну ты же знаешь, Марина любит, чтобы красиво.
«Красиво», — подумала Людмила Сергеевна. — «Красиво жить не запретишь. Только за коммуналку всё равно платить надо».
Она сказала мягко:
— Марина, ты лучше ешь. А дизайнер пусть подождёт. Он не убежит.
Марина поджала губы. Видно было: она терпит. Терпит чужую кухню, чужую скатерть, чужие правила. И терпеть ей это неприятно.
Людмила Сергеевна тоже терпела. Только она терпела у себя дома.
На следующий день начались мелочи. Те самые, из которых потом складывается большая семейная трагикомедия.
С утра Антон пошёл «по делам» — искать рабочих, выяснять про электрику, звонить в банк. Марина осталась дома и решила «навести порядок».
Порядок начался с того, что она переставила баночки со специями.
Людмила Сергеевна зашла на кухню, открыла шкафчик и замерла.
— Марина, — спросила она спокойно, хотя внутри уже начинало кипеть, как суп вчера. — Где у меня лавровый лист?
Марина из комнаты:
— Я убрала. Там был хаос.
— Хаос? — Людмила Сергеевна усмехнулась. — Это у меня-то хаос? Я тут живу двадцать лет и лавровый лист находила без карты сокровищ.
Марина вышла, вытирая руки о полотенце. Полотенце было, кстати, то самое, которое Людмила Сергеевна берегла «на гостей». Теперь оно висело криво и выглядело как после маленькой революции.
— Я просто хотела помочь, — сказала Марина. — У вас всё… ну… по-старому.
— По-старому у меня всё работает, — ответила Людмила Сергеевна. — А по-новому у вас ремонт встал.
Марина вспыхнула.
— Зачем вы так? Я же не враг вам.
«Да ты не враг, ты просто чужая, — подумала Людмила Сергеевна. — И ведёшь себя так, будто это не я тебя пустила, а ты меня приютила».
Но вслух она сказала:
— Не обижайся. Просто не надо трогать мои вещи без спроса. Я же к вам в шкаф не залезаю.
Марина усмехнулась:
— Если бы у нас был шкаф… Он ещё не приехал.
Вот она, финансовая тема, как таракан: не зовёшь, а он всё равно вылезает.
К обеду Марина решила приготовить «что-нибудь лёгкое». Достала из холодильника куриную грудку, которую Людмила Сергеевна купила «на суп», и начала резать её на салат.
— Это на суп было, — сказала Людмила Сергеевна.
— Я сделаю салат, — ответила Марина. — Суп же вы уже варили вчера.
— Вчера был праздник, — сказала Людмила Сергеевна. — А сегодня обычный день. В обычный день суп нужен.
Марина посмотрела на неё так, будто суп — это личное оскорбление её молодости.
— Да вы всё время про еду, — сказала она. — Как будто кроме еды ничего нет.
Людмила Сергеевна почувствовала, как внутри у неё поднимается то самое: «сейчас скажу лишнее». И тут же включила внутренний тормоз.
«Люда, — сказала она себе, — не начинай. Это не твоя война. Это их. Ты просто пережди».
Но пережидать в своей квартире — дело неблагодарное. Это как сидеть на собственной табуретке и думать: «Ну ничего, потерплю, пока чужие уйдут». Табуретка-то твоя, а сидишь как квартирант.
К вечеру вернулся Антон. Принёс два пакета из магазина и усталость на лице.
— Мам, — сказал он с порога, — у нас беда.
Людмила Сергеевна даже не удивилась. Она уже давно знала: если Антон говорит «у нас беда», значит, сейчас будут цифры.
— Что случилось? — спросила она.
Антон прошёл на кухню, сел.
— Электрику надо полностью менять. Это ещё тысяч сто пятьдесят. Плюс материалы. И рабочие… нормальные… берут дорого. Я не знаю, как мы вытянем.
Марина тут же включилась:
— Я же говорила! Я говорила, что надо было сразу нормально! А ты экономил! Теперь вот…
— Марин, — Антон повысил голос, — не начинай.
— Я не начинаю, я продолжаю! — резко сказала Марина. — Потому что каждый раз всё одно и то же. Ты «решаешь», а потом мы сидим у мамы, как… как…
Она замялась, но Людмила Сергеевна услышала продолжение в воздухе: «как бедные». И ей стало обидно. Не за себя — за то, что её дом для кого-то «как бедные». Хотя у неё, между прочим, всё чисто, тепло и суп есть.
Антон посмотрел на мать:
— Мам… мы хотели попросить… ну… немного занять. Хотя бы на материалы. Мы потом вернём. Как только премия и…
Людмила Сергеевна почувствовала знакомое. Это чувство, когда тебе предлагают стать банком. Только банк хотя бы проценты берёт, а мама берёт только валерьянку.
— Сколько? — спросила она.
Антон тихо:
— Тысяч пятьдесят. Для начала.
Марина быстро добавила:
— И ещё бы на плитку. Потому что плитка, которую Антон выбрал, ужас. А нормальная стоит…
— Марина, — резко сказала Людмила Сергеевна. — Стоп. Ты сейчас говоришь про «нормальную плитку» так, будто это хлеб. Плитка — это не еда. Это ваши хотелки.
Марина открыла рот, но Антон её опередил:
— Мам, ну ты же понимаешь… Нам жить надо.
— Жить надо, — кивнула Людмила Сергеевна. — Только жить надо по средствам. А не по картинкам из интернета.
Антон опустил глаза.
Людмила Сергеевна встала, подошла к шкафчику, где лежали её «заначки». Не миллионы. Просто несколько конвертов: на коммуналку, на лекарства, «на чёрный день». Чёрный день, как видно, был сегодня, только почему-то не у неё.
Она вернулась за стол, положила конверт.
— Вот, — сказала она. — Двадцать тысяч. Больше не дам. Потому что мне самой жить надо. И я не хочу потом сидеть без денег, чтобы вы “красиво” жили.
Марина резко:
— То есть вы нам не доверяете?
Людмила Сергеевна посмотрела на неё спокойно.
— Я доверяю фактам, — сказала она. — Факт такой: вы взрослые люди, а сидите у меня и просите деньги. Доверие тут ни при чём.
Антон взял конверт, кивнул, но выглядел так, будто ему дали не деньги, а пощёчину. И Людмила Сергеевна почувствовала укол. Всё-таки это сын. Всё-таки ей больно, что он в таком положении.
Но ещё больнее ей было от другого: от того, как быстро её дом превратился в место, где ей самой надо оправдываться за свою пенсию.
Стычки стали регулярными, как прогноз погоды.
Марина обижалась на суп. Антон обижался на Марину. Людмила Сергеевна обижалась на жизнь, но молча. Иногда она ловила себя на мысли, что говорит всё чаще: «У меня давление». Хотя давление у неё было не столько от возраста, сколько от постоянного «а можно… а давай… а ты не могла бы…»
Утром Марина занимала ванную на сорок минут.
— У вас фен есть? — спрашивала она.
— У меня есть полотенце и терпение, — отвечала Людмила Сергеевна. — Фен, кажется, тоже был где-то. В шкафу. Там, где “по-старому”.
Марина хмурилась:
— Я просто привыкла ухаживать за собой.
Людмила Сергеевна думала: «Ухаживай, кто ж против. Только не делай вид, что моё лицо — это вина СССР».
Антон стал приходить поздно. Нервный. Раздражённый. Он то уходил на лестничную клетку «поговорить по телефону», то сидел в комнате и молчал, уставившись в стену.
Однажды вечером Людмила Сергеевна услышала, как они ругаются в комнате. Тихо, но зло — как будто стараются не разбудить соседей, но готовы разбудить друг друга навсегда.
— Ты опять маме жаловался? — шипела Марина. — Ты вообще мужчина или кто?
— А ты опять всё переворачиваешь! — отвечал Антон. — Я не жаловался. Я просто сказал, что денег нет.
— Конечно, денег нет! Потому что ты…
Людмила Сергеевна стояла в коридоре с тарелкой, на которой были яблочные дольки. Хотела отнести им чай, по-доброму. Как мать. Как хозяйка. Как человек, который ещё верит, что чай лечит нервы.
И вдруг она поняла: чай не лечит, когда люди хотят не чай, а победу.
Она развернулась и пошла обратно на кухню. Села. Посмотрела на свои руки. Руки были обычные — морщины, сухость, следы жизни. Эти руки кормили сына, стирали его носки, гладили рубашки, когда он в школу ходил. А теперь эти руки держали тарелку с яблоками, как будто это оружие.
«Люда, — подумала она, — а ты когда-нибудь жила для себя?»
Ответ был смешной: «Когда спали».
На кухне пахло вчерашними котлетами и свежим средством для мытья пола. Она мыла полы каждый день, потому что Марина ходила по квартире так, будто проверяла её на чистоту для какого-то невидимого конкурса: «Чья мама хуже».
Снова раздались голоса. Теперь громче.
— Я не буду жить у твоей матери! — Марина уже не шипела, она почти кричала.
— А где мы будем жить? — Антон тоже повысил голос. — У тебя есть варианты? У тебя есть деньги?
— Значит, надо было думать раньше! — Марина хлопнула дверью.
Людмила Сергеевна закрыла глаза.
«Всё. Сейчас она выйдет на кухню, начнёт плакать или обвинять. И я должна буду быть мудрой. А я не хочу быть мудрой. Я хочу быть в тишине».
И тут у неё в голове всплыла фраза из старой комедии: «Какая гадость эта ваша заливная рыба». Она даже усмехнулась. Заливной рыбы у неё не было. Но гадость была. И гадость была не рыба, а ситуация.
Марина действительно вышла на кухню. Лицо красное, глаза мокрые, но подбородок поднят.
— Людмила Сергеевна, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Я не хочу вас обижать. Но вы вмешиваетесь.
Людмила Сергеевна подняла глаза.
— Я? — спросила она. — Это ты сейчас пришла на мою кухню и сказала, что я вмешиваюсь?
Марина выдохнула:
— Вы всё время комментируете. Про ремонт, про деньги, про то, как мы живём.
— А как мне не комментировать, — спокойно сказала Людмила Сергеевна, — если вы живёте у меня?
Марина замолчала. Потом сказала тихо:
— Мы не просили вас нас держать.
Вот тут у Людмилы Сергеевны внутри что-то щёлкнуло. Не громко, без театра. Просто щёлкнуло, как выключатель.
— Да? — спросила она. — А кто вчера просил «занять»? Кто переставлял мои специи? Кто занимает ванную так, будто в ней снимают клип?
Марина вспыхнула:
— Это мелочи!
Людмила Сергеевна кивнула:
— Мелочи и убивают семейную жизнь. Не измены, не трагедии. А вот это: кто сколько времени в ванной, кто чей суп съел, кто на кого посмотрел не так. А у меня, Марина, мелочи в квартире должны быть мои. Потому что квартира моя.
Марина сжала губы:
— Антон всё равно вам благодарен.
— Благодарен, — повторила Людмила Сергеевна. — Это прекрасно. Только благодарность коммуналку не платит и нервы не восстанавливает.
Марина хотела что-то сказать, но в кухню вошёл Антон. Вид у него был такой, будто он сейчас либо помирится со всеми сразу, либо уйдёт в монастырь.
— Мам, Марин… — начал он. — Давайте без этого.
Людмила Сергеевна посмотрела на сына. На взрослого мужчину, который стоял между двумя женщинами и выглядел как школьник между учительницей и завучем.
И вдруг ей стало жалко его. Но жалость — плохая основа для проживания на чужой территории.
— Антон, — сказала она тихо. — Ты когда-нибудь мне скажешь: “Мам, я справлюсь”? Или ты так и будешь “на недельку”?
Антон опустил глаза.
Марина резко:
— Вот! Вы опять давите!
Людмила Сергеевна устало махнула рукой:
— Да никто никого не давит. Я просто хочу пожить спокойно. Я, знаете ли, тоже человек. Не бесплатный хостел.
Антон выдохнул:
— Мам… мы постараемся быстрее. Просто сейчас… реально тяжело.
Людмила Сергеевна посмотрела на них обоих. И вдруг поняла: «быстрее» не будет. Потому что «быстрее» требует дисциплины, а у них вместо дисциплины — взаимные претензии и мечты о плитке.
— Ладно, — сказала она. — Давайте так: до конца месяца. Потом вы съезжаете. Хоть куда. Хоть обратно на съёмную. Хоть к Марининым родителям. Но не ко мне.
Марина хотела возразить, но Антон вдруг сказал:
— Хорошо, мам. Я понял.
И в его голосе было что-то новое: не обида. А будто он впервые принял, что мама — не ресурс.
Людмила Сергеевна почувствовала облегчение. Небольшое, как первый вдох после долгого кашля.
Но облегчение, как выяснилось, было преждевременным.
Поворот случился через неделю. Не в стиле кино, где звучит музыка и герой красиво уходит в закат. У Людмилы Сергеевны всё было по-бытовому: с кастрюлей, с пакетами из магазина и с испорченным праздником.
Был канун Нового года. Людмила Сергеевна заранее сказала: «Я хочу встретить дома спокойно». Она купила продукты по списку, как умела: чтобы было и горячее, и салаты, и мандарины, и маленькая баночка икры — не потому что богато, а потому что «раз в год можно». И даже маленький кусочек сыра дороже обычного — потому что «пусть будет ощущение праздника, Люда».
Антон обещал купить шампанское и фрукты. Марина обещала «помочь с сервировкой».
Сервировка началась с того, что Марина опять переставила всё на столе.
— Людмила Сергеевна, так некрасиво, — сказала она, двигая тарелки. — Давайте я сделаю, как надо.
— Как надо кому? — спросила Людмила Сергеевна.
Марина улыбнулась натянуто:
— Ну… чтобы современно.
Людмила Сергеевна вздохнула. Ей было всё равно, современно или нет. Ей хотелось, чтобы люди не орали.
К восьми вечера пришли соседи — Валя и Коля, семейная пара из соседнего подъезда. Они дружили давно: вместе пережили ремонт в доме, отключения воды и местный «товарищеский суд» за парковку. Валя принесла салат, Коля — бутылку коньяка «для разговоров».
— Люда, с наступающим! — Валя обняла её. — Ну что, будем встречать как люди?
Людмила Сергеевна улыбнулась:
— Будем, Валечка. Если только мои “молодые” не устроят премьеру.
Валя рассмеялась:
— Молодые пусть молча едят.
Коля подмигнул:
— Молчание — золото. Особенно когда ипотека.
Все сели. Включили телевизор. На экране кто-то снова пел старую песню, которую все знают, даже если делают вид, что не слушают. На кухне пахло оливье, жареным мясом и мандаринами. Вот оно — счастье. Простое, как табуретка.
И именно в этот момент Антону позвонили. Он вышел в коридор, говорил тихо, но лицо становилось всё мрачнее. Вернулся, сел, налил себе воды, как человек, которому нельзя алкоголь по медицинским показаниям жизни.
Марина наклонилась:
— Что?
Антон коротко:
— Банк отказал. Не дают нам добор на ремонт. Говорят: “риски”.
Марина замерла. Потом спросила шёпотом:
— И что теперь?
Антон пожал плечами:
— Не знаю.
Марина выпрямилась и сказала уже громче, забыв про гостей:
— Отлично. Просто отлично. Значит, мы будем сидеть здесь до пенсии твоей матери?
Валя неловко кашлянула. Коля сделал вид, что очень заинтересован телевизором.
Людмила Сергеевна почувствовала, как у неё внутри поднимается волна. Не гнев даже — стыд. Тот самый стыд, когда тебе в твоём доме делают неловко перед людьми.
— Марина, — тихо сказала она, — тут гости.
Марина резко:
— А мне всё равно! Потому что мне надоело! Я не хочу жить, как…
Она опять замялась. Но теперь продолжение было очевидно всем.
Антон резко:
— Не начинай.
— Я начинаю, потому что ты ничего не решаешь! — Марина ударила ладонью по столу, и вилки звякнули, как в плохом спектакле. — Ты всё время надеешься на маму!
Антон вскочил:
— Я надеюсь? Это ты вчера сказала, что “пусть мама даст ещё”. Ты!
Марина вскочила тоже:
— Потому что у неё есть! У неё квартира! У неё нет ипотеки!
Людмила Сергеевна медленно положила вилку. Очень медленно. Так, как кладут предметы люди, которые сейчас могут сказать лишнее.
Валя шепнула:
— Люда, ну… успокойся…
Коля тихо:
— Может, выйдем покурим? Хотя я не курю, но повод хороший.
Людмила Сергеевна поднялась. Встала ровно, как в школе на линейке. И вдруг почувствовала удивительную ясность.
«Вот он, момент, — подумала она. — Или я сейчас ставлю границу, или меня тут будут доедать вместе с оливье».
Она посмотрела на Антона. Потом на Марину. И сказала спокойно, без крика, но так, что даже телевизор, кажется, приглушился:
— Весь праздник мне испортили своими разборками. Вон из моего дома оба!
Марина открыла рот:
— Вы… вы не можете…
— Могу, — сказала Людмила Сергеевна. — Это мой дом. И мой Новый год. И мои нервы.
Антон растерянно:
— Мам… ну куда мы сейчас?
— Куда угодно, — ответила она. — Хоть в гостиницу. Хоть к друзьям. Хоть к Марининым родителям. Я не спрашиваю. Потому что вы меня не спрашивали, когда решили устроить тут суд.
Марина начала плакать:
— Это жестоко…
Людмила Сергеевна посмотрела на неё без злости.
— Жестоко — это жить у человека и считать его жизнь приложением к своей, — сказала она. — И ещё обвинять его, что он не отдаёт последнее.
Антон стоял бледный.
— Мам, — сказал он тихо. — Ты правда выгоняешь?
Людмила Сергеевна кивнула.
— Да, Антон. Вы взрослые. И если вам тяжело — это ваша тяжесть. Я могу помочь разово, по-матерински. Но я не обязана жить в ваших ссорах.
Валя встала:
— Люда… может, не сейчас…
— Сейчас, — твёрдо сказала Людмила Сергеевна. — Потому что если не сейчас, то никогда.
Антон молча пошёл в комнату. Начал собирать вещи. Марина ещё пыталась спорить, плакать, говорить про «как же так», но Людмила Сергеевна уже не слышала. Она вдруг почувствовала себя не старой, не одинокой, а просто хозяйкой своей жизни.
Это ощущение было странное. Как будто она всю жизнь жила в квартире, где дверь не закрывалась, а теперь наконец нашла ключ.
Через полчаса они стояли в прихожей. Чемодан опять был там же, как символ круговорота семейных решений.
Антон надел куртку, посмотрел на мать:
— Мам… прости.
Людмила Сергеевна кивнула:
— Иди. И решай. Не прячься за мной.
Марина, вытирая слёзы, сказала:
— Вы пожалеете. Останетесь одна.
Людмила Сергеевна спокойно ответила:
— Я и так одна. Только раньше у меня была тишина, а теперь вы её забрали. Так что, если выбирать одиночество — я выбираю то, где не орут.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо. Так тихо, что слышно было, как на кухне капает вода из крана.
Коля осторожно сказал:
— Ну… Люда. Ты дала.
Валя вздохнула:
— Ты, конечно… но я понимаю.
Людмила Сергеевна пошла на кухню, выключила газ под кастрюлей. Посмотрела на стол: салаты, горячее, мандарины, икринка в баночке, как маленькая мечта. И пустые места.
— Ну что, — сказала она себе, — встречаем Новый год по-взрослому. Без цирка.
Она налила себе шампанского. Подумала и налила Вале. Коле тоже — он, конечно, не просил, но в таких ситуациях не спрашивают.
— За тебя, Люда, — сказала Валя. — Чтобы у тебя было спокойно.
— Спокойно, — повторила Людмила Сергеевна. — Это сейчас самая дорогая валюта.
И впервые за долгое время она почувствовала: праздник всё-таки есть. Не тот, где все счастливы. А тот, где она не предала себя.
Антон позвонил через два дня. Голос у него был усталый, но ровный.
— Мам, — сказал он. — Мы сняли комнату. Временно. Ремонт будем делать сами. Я нашёл знакомого электрика, он поможет по-человечески. Марина… ну… Марина психует, но… живём.
Людмила Сергеевна слушала и думала: «Вот. Началось взросление. Поздновато, но лучше, чем никогда».
— Хорошо, — сказала она. — Главное — не ругайтесь так, как у меня. Люди вокруг не виноваты.
Антон помолчал:
— Мам… ты права. Я просто… привык, что ты всегда выручишь.
— Я выручала, — сказала Людмила Сергеевна. — Теперь выручай себя.
Он тихо:
— Понял.
После звонка она долго сидела на кухне. Пила чай. Ела сухарь. Смотрела в окно. За окном дети катались на санках, взрослые тащили ёлки, кто-то ругался у машины, кто-то смеялся.
Жизнь была обычная. Не кино. Не песня. Не пост в соцсетях.
И Людмила Сергеевна вдруг подумала: «Справедливость — это не когда все довольны. Это когда ты перестаёшь платить за чужую беспомощность собственной жизнью».
Через неделю Марина прислала сообщение: «Спасибо за помощь. Извините». Без смайликов, без тепла, но и без войны.
Людмила Сергеевна прочитала, не ответила сразу. Потом написала коротко: «Живите дружно. И не экономьте на электрике».
Это было, пожалуй, её единственное напутствие. Потому что иногда мудрость — не длинные речи. А вовремя закрытая дверь.
И да, котлеты она потом доела сама. Суп тоже. И оказалось, что еда вкуснее, когда за столом никто не выясняет, кто кому должен.