Мой Андрей — человек-фундамент. С ним всё ясно, надёжно, расписано на годы вперёд. Когда он представил меня своей семье, я увидела ту самую картинку из глянцевого журнала: уютный дом в пригороде, папа с газетой, мама с пирогом. И… сестра.
— Это моя младшая сестра, Карина, — сказал Андрей, и в его голосе прозвучала та самая нота, которую я тогда не поняла. Не гордость. Нежность? Нет. Скорее… предостережение. Для себя самого.
Она выпорхнула из-за маминой спины. Лёгкая, воздушная, в платьице цвета персикового щербета.
— Машенька! Наконец-то! — обняла меня, запахнув в облако сладких духов. — Я так много слышала! Теперь у меня будет настоящая сестра!
Рука её была холодной. Взгляд — слишком пристальным. Я списала это на волнение. На радость.
Ошибка. Первая из многих.
Они все, вся эта идеальная семья, говорили правильные слова. Папа — о стабильности. Мама — о семейных традициях. Карина — о том, как здорово, что у Андрюши теперь есть я. Но за их улыбками чувствовалась стена. Прозрачная, но невероятно прочная. Я была зрителем их спектакля под названием «Наша Дружная Семья». Не участником. Никогда.
Первая трещина появилась через неделю. Мой ноутбук. Где был файл с контактами всех подрядчиков на свадьбу — от тамады до кондитера. Я оставила его на кухне на пять минут. Вернулась — Карина листала фотографии, улыбаясь.
— Ой, какой милый щенок у тебя был! Прости, я посмотрела…
— Ничего страшного, — махнула я рукой.
Страшное обнаружилось позже. Файл «Свадьба» исчез. Бесследно. Корзина пуста.
У меня случилась тихая паника. Андрей, видя мои бегающие глаза, обнял за плечи.
— Что случилось, малыш?
— Контакты… все контакты пропали. Я же полгода их собирала!
Карина, услышав из гостиной, залетела в кухню с круглыми глазами.
— Что? Ой, нет! Это я?! Я, кажется, нажала какую-то кнопку… «Удалить»? Я думала, это про одну фотку! — На глазах выступили настоящие, блестящие слёзы. — Маша, я уничтожила твою свадьбу! Я такая дура!
Она разрыдалась. Истерично, по-детски. Мама Андрея бросилась её утешать. Папа покачал головой. Андрей вздохнул.
— Успокойся, Карюш. Никто не винит тебя. Ты не специально.
Он посмотрел на меня. И в его взгляде я прочла ясное, чёткое послание: Успокой и ты. Прости. Она же не хотела.
Я проглотила комок в горле. Сказала:
— Ничего страшного. Восстановлю.
Но внутри что-то ёкнуло. Насторожилось.
Так начался наш отсчёт. Наш обратный отсчёт до катастрофы.
После случая с файлом градус нашей «идиллии» начал ползти вверх. Медленно, но неумолимо.
Инцидент второй: Платье.
Карина, бьющаяся в искреннем порыве «загладить вину», вызвалась отвезти моё отутюженное платье в ателье — подшить подол на пару сантиметров. Я сдалась под напором её «я должна помочь, позволь мне!». Она вернула его за день до первой примерки. Я надела. И… замерла. Подол оказался короче если не на ладонь, то на добрых три пальца. Выглядело это… дешево и нелепо.
— Я… я передавала, что на два сантиметра! — всхлипывала Карина в телефон. — Эта дура-мастерица всё перепутала! Ой, Маш, прости меня, я всё испортила!
В её голосе слышались слёзы. Но где-то на заднем плане, еле уловимо — будто скрип тормозов, — мне почудилось другое. Удовлетворение? Андрей, конечно, был на моей стороне.
— Ну что за безобразие! Я завтра же разберусь с этим ателье!
Но я смотрела на фотографию платья в полный рост, присланную Кариной из мастерской для «контроля» (она сама настояла на фото). На фото подол был идеален. Чувствовали? На фото. Кому верить — пикселям или реальности?
Инцидент третий: Ужин.
Семейный ужин у его родителей. Я пытаюсь поддерживать лёгкий разговор. Карина — мила, услужлива. Она разливает красное вино. Подходит ко мне, улыбается. И — ой! — её нога будто подкашивается. Бокал выплёскивает своё содержимое прямо на мою новую, белую шёлковую блузку. Багровое пятно расползается, как клякса.
— Ой-ой-ой-ой! — кричит Карина, но её глаза сухи. — Я так неловко!
И тут же, обращаясь к матери, голосом обиженного ребёнка:
— Мам, она же меня толкнула! Коленкой! Я же видела!
Тишина. Ледяная, звонкая. Все смотрят на меня. На моё виноватое, алое пятно. Мама Андрея каменеет. Отец отводит взгляд. Андрей вскакивает.
— Карина, что за чушь!
Это был театр. Гротескный, ужасный. Но его родители — зрители — поверили. В их взглядах читалось: «Вот она, настоящая. Прорвалось».
В машине по дороге домой я взорвалась.
— Ты видел? Ты видел этот цирк?!
— Видел, — сквозь зубы сказал Андрей. — Она перегнула. Я с ней поговорю.
— Поговоришь? Андрей, она облила меня вином и назвала истеричкой! Она врет в глаза!
— Она не… — он замолчал, сжав руль. — Она несчастна. У неё после того парня… депрессия. Родители говорят, она на таблетках. Нельзя её раскачивать.
«Родители говорят».
Эти два слова стали для меня звоночком. Они объясняли всё. Они оправдывали всё. Они были щитом, за которым пряталась маленькая, ядовитая принцесса.
Я перестала спать. Начала записывать. Даты. «Случайности». Фразы. Мой свадебный блокнот превратился в досье. Я звонила двоюродной тёте Андрея, с которой мы как-то разговорились. Нашла её в соцсетях. Спросила осторожно: «А Карина всегда была такой… эмоциональной?»
На том конце провода вздохнули.
— Дорогая… Она у них с детства… особенная. Кумир. Что не сделает — всё сходит с рук. Помню, в школе она подружке все учебники чернилами залила — та ей на конкурс стихов дорогу перешла. Родители тогда учительницу чуть не засудили, доказывали, что это провокация. Бедная девочка потом ушла в другую школу.
Мир перевернулся. Это не было спонтанным. Это была система. Выращенный в тепличных условиях монстр, искренне верящий, что весь мир крутится вокруг её желаний.
А потом случился звонок. За день до свадьбы. Голос Карины — прерывистый, заплаканный, настоящий.
— Маша… Ты одна? Мне не к кому больше пойти. Я в ужасе…
Я должна была сказать «нет». Просто бросить трубку. Но в её голосе звучала та самая, животная тревога, которую не подделать. И ещё — любопытство заело. Что, если на этот раз правда?
Она пришла. Постучала тихо, как мышка. Вошла, съёжившись. Глаза — огромные, испуганные.
— Я беременна, — выпалила она, и снова разрыдалась. — От того… от того самого, с курсов. Он исчез. Родители убьют меня. Мама скажет, что я опозорила семью. Андрей… он никогда не простит.
Она выглядела такой маленькой. Раздавленной. Впервые — без маски. Мне стало… жаль её. Проклятая, всепоглощающая жалость. Враг всякой логики.
— Что ты собираешься делать? — спросила я, и голос мой прозвучал грубовато.
— Не знаю… — она взглянула на меня сквозь слёзы. — Может, ты… поговоришь с Андреем? Объяснишь? Ты же умная. Он тебя послушает.
Это было ловко. Сделать меня своим адвокатом. Втянуть в свой хаос. Я отказалась, конечно. Но предложила чай. Потому что нельзя же выгнать на улицу рыдающую, «беременную» девушку. Глупость. Роковая, идиотская глупость.
Мы говорили час. О жизни. О страхах. Она рассказала про своё одиночество. Было искренне. Настолько, что я начала сомневаться во всём своём досье. Может, я параноик? Может, она и правда просто травмированный ребёнок?
Она ушла под утро, с красными глазами, но якобы успокоенная. Поблагодарила. Сказала: «Ты действительно, как сестра».
А утро началось с крика Андрея. Такого голоса я не слышала никогда.
— ГДЕ ОН?!
— Что? Кто?
— АЛЬБОМ! БАБУШКИН АЛЬБОМ! СТАРЫЕ ФОТО! ОН ИСЧЕЗ!
Меня бросило в холод. Альбом. Тот самый, кожаный, с металлическими уголками. С фотографиями его прадедов, родителей маленькими, им самим с первой удочкой. Его святыня. Он хранился у нас, потому что мы сканировали фотографии для свадебного коллажа.
Я бросилась к шкафу. Пусто. На журнальном столике лежал листок. Блокнотный, рваный. Мои чернила. Мой, как мне показалось, почерк. Вернее, его кривая, нервная имитация:
«Мне не нужны твои прошлые воспоминания. Теперь у тебя будущее только со мной. М.»
Подло. Гениально и подло.
— Зачем?.. Маша, НУ ЗАЧЕМ?!
Он верил. Он поверил записке. На секунду — но поверил.
Вот тогда во мне что-то щёлкнуло. Перегорело. Страх испарился. Осталась только холодная, острая, как бритва, ясность.
— Это не я, — сказала я абсолютно ровно. — Это она. Карина. И я знаю, где она.
Я знала. Потому что помнила, как она месяц назад, смеясь, спрашивала код от нашего будущего дома (ремонт уже шёл). Андрей, гордый, сказал. А я потом просила поменять. «Не надо, — отмахивался он. — Кому, кроме нас?» Ей. Ей надо.
Дом был пуст. В полутьме, среди запаха краски и пыли, на полу в гостиной сидела она. Карина. Альбом лежал рядом. Она его не уничтожила. Нет.
Она услышала мои шаги и подняла голову. Ни слёз. Ни истерики. Лицо было спокойным, пустым.
— А, — сказала она. — Пришла. Я ждала.
— Отдай альбом, — мои слова прозвучали в тишине, как выстрелы.
— Он не твой. Он — семьи. Он — наш. Как и Андрей.
Она встала. Глаза блестели в полумраке.
— Ты думала, ты его заберёшь? Навсегда? Своей правильностью, своими планами? — Она сделала шаг ко мне. Голос её стал шипящим, интимным. — Он мой. Он всегда был моим. Ты — временная. Как та его первая девушка из универа, которую мама убедила бросить. Как все. А семья — это навсегда. Я просто… очищаю ему путь домой. К нам.
Это была не девушка. Это была доктрина. Воплощённая, выпестованная годами вседозволенности и слепой любви.
И я достала телефон. Нажала «запись» ещё в такси.
— Говори, — сказала я. — Говори всё, что думаешь. Для истории.
Её лицо исказилось. Не от страха. От бешенства, что её монолог, её главная роль, уходит не в живые, шокированные уши родных, а в холодную память цифрового устройства.
— Ты… — она прошипела. — Ты никогда не войдёшь в нашу семью.
— Я и не хочу входить в вашу больную секту, — ответила я. И повернулась, чтобы уйти. Альбом она уже не держала. Он лежал на полу, между нами.
Я не пошла к ним домой. Я отправила Андрею аудиофайл. Одной строчкой: «Собери всех. Включи. И выбирай.»
Потом отключила телефон. Села у окна. Смотрела, как город зажигает огни. Я не плакала. Я просто ждала. Как приговорённый ждёт приговора. Только приговор выносила не судьба. Человек, которого я любила.
Он пришёл через три часа. Выглядел подавленным и растерянным.
— Я… я поговорил с ними, — сказал он, не в силах поднять на меня взгляд.
— И?
— Родители… Мама сказала, что ты спровоцировала. Что ты вынудила бедную девочку на такое… — он задохнулся. — Я показал им… я показал им переписку, которую нашёл у Карины на планшете. Черновики. Она… она планировала. Ещё с апреля. «Как убрать её из нашей жизни».
Он поднял на меня глаза. И в них было столько боли, столько стыда, что у меня сжалось сердце.
— Они всё равно сказали: «Она больна. Она нуждается в помощи. А не в осуждении. И ты должен быть с семьёй в трудную минуту».
Тишина. В ней гудело.
— Что значит «должен быть с семьёй»? — спросила я тихо.
— Значит… — он сглотнул. — Значит, свадьбу отложить. Пока Карина не пройдёт курс лечения. Пока всё не уляжется. А тебе… тебе надо постараться понять и простить.
Я рассмеялась. Сухо, беззвучно.
— Вот и всё? Всё твоё «я на твоей стороне» свелось к «постарайся понять и простить»?
— Маша, это моя сестра! — выкрикнул он, и в его голосе зазвенела та самая, дремучая тоска. — Моя кровь!
— А я что? — мой голос, наконец, сорвался. — Твоя будущая жена? Твоё будущее? Или просто гостья, которую можно попросить «потерпеть»?
Он не ответил. Он просто стоял, сломленный, на распутье. Между долгом к семье-крепости и любовью к женщине за её стенами.
И тогда я поняла. Я не выиграю. В этой войне нет победителей. Только заложники. Я могла либо стать одним из них, пожизненно заложницей их «семейных обстоятельств», либо…
— Мне нужны ключи от нашей квартиры, — сказала я ровно. — Все. Отсюда, от будущего дома. Сейчас.
— Что?..
— Ключи, Андрей. И твоё решение. Не про свадьбу. Про нас. Сейчас. Пока я здесь, перед тобой. Ты либо забираешь ключи у них — у сестры, у матери, — и меняешь замки везде. И договариваешься, что Карина ложится в клинику завтра, а не «когда-нибудь». И мы с тобой начинаем всё с чистого листа. Без их советов. Без их вторжения. Либо… — я сделала глубокий вдох. — Либо ты уходишь к ним. И мы прощаемся. Навсегда.
Это был ультиматум. Жестокий. Но другой дороги не было. Я не могла строить семью на минном поле.
Он смотрел на меня. Минуту. Две. Вечность.
Потом медленно достал ключи. Связку. Снял с неё два.
— Это… от нашего будущего дома. Код… я уже сменил. Сегодня.
Положил их на стол.
Затем достал телефон. Набрал номер. Включил громкую связь.
Зазвонило. Долго. Наконец, голос его матери, взвинченный:
— Андрюша, ты где? Мы тут с Карей…
— Мама, — перебил он её. Голос его был низким, чужим. — Отдай ключ от моей квартиры. Который у тебя. И у Карины. Сейчас. Или я завтра же поменяю замок. И… приготовь вещи. Карина завтра едет в «Республиканский центр». Я уже договорился. Едешь ты с ней или нет — твоё дело. Но это — не обсуждается.
В трубке повисло оглушительное молчание. Потом начались крики, слёзы, обвинения. Он слушал. Не перебивая. Смотрел в пол. А потом просто положил трубку.
Повернулся ко мне. В его глазах не было торжества. Только бесконечная усталость. И какая-то новая, горькая решимость.
— Я… я выбрал, — сказал он. — Нас. Но, Маша… это будет очень долго. И очень трудно.
Я подошла. Взяла его холодную руку.
— Я знаю. Это не свадьба. Это не «долго и счастливо». Это… работа. Наша общая работа. Готова ли ты? — спросил он, и в его взгляде читался последний, отчаянный вопрос.
— Нет, — честно ответила я. — Не готова. Но я начну.
Мы стояли так, держась за руки, в центре рухнувшего мира. Впереди не было белой фаты и марша Мендельсона. Впереди были бесконечные разговоры, слёзы, визиты к семейному психологу и, возможно, годы отдаления от его родных.
Но это был наш выбор. Наш сложный, неидеальный, честный фундамент. Мы начинали строить не сказку. Мы начинали строить реальность. Своими руками. С болью. С кровью. Но — свои.
И это было главное.
******
Спасибо, что дочитали мой рассказ до конца! Поставьте, пожалуйста, лайк, если рассказ понравился, и не забудьте подписаться на канал — впереди ещё много уютных, живых историй. Отдельное спасибо всем за донаты!
Обнимаю — и до новых встреч в комментариях!
Сейчас читают: