Весенний холодок апреля 1912 года не помешал «Титанику» сиять. Он стоял в Саутгемптоне, громадный и невозмутимый, как ледяная гора, которую ему суждено встретить. Его корпус, выкрашенный в черный, с белой надстройкой и желтыми трубами, казался не кораблем, а целым плавучим миром, отражением самого общества — с его ярусами, границами и незыблемыми правилами.
На верхних палубах, среди позолоты и витражей зимнего сада, царила атмосфера непринужденной роскоши. Здесь путешествовала американская миллионерша Маргарет Торни, вдова стального магната. В ее апартаментах пахло кожей новых чемоданов и духами «Цветы империи». Она везла в Нью-Йорк не только багаж, но и тяжесть утраты, надеясь начать жизнь заново. Ее сосед по столу в ресторане «А-ля карт», майор Арчибальд Грейси, обсуждал политику и лошадей. Их миры были прочными, как переборки «непотопляемого» лайнера.
На палубах ниже, в каютах второго класса, пахло свежей краской и морем. Сюда поднялись преподаватель Лоуренс Бисли с новеньким фотоаппаратом «Кодак», чтобы запечатлеть невиданное путешествие. Рядом с ним путешествовала молодая пара — Невилл и Берта, направлявшиеся на свою свадьбу в Канаду. Их каюта была скромной, но чистой, с иллюминаторами, в которые уже не было видно неба. Они жили надеждой и будущим, которое казалось таким же надежным, как и этот корабль.
А еще глубже, у самой ватерлинии, в третьем классе, кипела настоящая жизнь. Здесь, в четырех- и шестиместных каютах, среди звуков десятка языков — ирландского, итальянского, шведского, русского, — плыли за океан целые семьи. Как семья Карлсонов из Швеции: отец, мать и трое детей, везущие с собой сундучок с инструментами столяра и вышитые салфетки — весь их скромный капитал. Воздух здесь был густым, пахнущим едой, потом и мечтами. Их коридоры были лабиринтами, ведущими в новую жизнь. Для них «Титаник» был не дворцом, а мощным мостом между бедностью и возможностью.
Ночь с 14 на 15 апреля встретила их всех по-разному. В салоне первого класса звучали мелодии вальса в исполнении оркестра Уоллеса Хартли. В каютах второго класса задували свечи, готовясь ко сну. В третьем классе еще танцевали под аккордеон, и смех смешивался с плачем младенцев.
Ледяной удар, когда он пришел, был не криком, а приглушенным стоном, едва ощутимым толчком. Для многих на верхних палубах это стало поводом для шутки: «Потеряли почтовый конверт?». Майор Грейси спокойно доиграл партию в бридж. Маргарет Торни приказала горничной узнать, в чем дело.
Но в глубине корабля, в каютах третьего класса, столы и графины с водой уже дребезжали от странной, продолжительной вибрации. А в самом низу, в котельных, вода уже хлестала ледяным потоком, сбивая с ног кочегаров.
Потом началась тихая, методичная агония. Лестницы первого класса, еще недавно бывшие символом изящества, превратились в арену сдержанной паники. Белые спасательные жилеты контрастировали с вечерними платьями. Капитан Смит отдавал приказы тихо, почти апатично. «Сначала женщины и дети» — эти слова звучали как закон природы. Оркестр начал играть. Не молитву, а бодрый регтайм. Музыка плыла над палубой, странная и героическая в этой ледяной ночи.
А внизу, в третьем классе, начался настоящий кошмар. Многие двери, ведущие к спасательным шлюпкам были заперты — частью политики «разделения классов». Людей будили крики стюардов на непонятных языках. Семья Карлсонов, пробиваясь через лабиринт коридоров, наткнулась на зарешеченную дверь. Отец пытался выломать ее плечом, пока к нему не присоединились другие мужчины. Их крики тонули в гуле пара, вырывающегося из гигантских труб.
Лоуренс Бисли из второго класса, наблюдая с палубы, видел, как шлюпки спускают полупустыми. Рядом с ним стояла Берта, невеста, закутанная в чей-то пиджак. Ее жених, Невилл, молча поцеловал ее и помог сесть в шлюпку. Их взгляды встретились в последний раз. Она плыла прочь от гиганта, чьи иллюминаторы все еще сияли, как глаза обреченного чудовища.
Когда «Титаник» начал свой последний путь в глубину, картина была сюрреалистичной. Нос ушел под воду, и корма, со страшным скрежетом рвущегося металла, поднялась в небо, превратившись в гигантскую черную падающую башню против звезд. С ее палуб, как спелые плоды, сыпались люди. Гул сотен голосов, сливавшийся в один протяжный, нечеловеческий стон, повис над океаном. Музыка умолкла только тогда, когда волны накрыли саму палубу.
В ледяной воде судьбы смешались в последнем, ужасающем равенстве. Миллионер Джон Джейкоб Астор и безвестный итальянский сапожник из трюма боролись с одним холодом. Маргарет Торни в шлюпке, укутанная в ковер, слышала, как этот вопль медленно затихал, сменяясь леденящим душу тихим плеском.
На рассвете «Карпатия» подобрала жалкие остатки того мира. Берта в чужом пиджаке, ищущая глазами Невилла в толпе спасенных. Лоуренс Бисли, механически щелкающий затвором камеры, запечатлевая пустые, полные ужаса лица. Маргарет Торни, молча смотрящая на горизонт, где всего несколько часов назад сиял ее плавучий дворец.
А в глубине, на почти четырехкилометровой черной бездне, «Титаник» обрел свое последнее пристанище. Роскошный салон первого класса теперь был царством ила и странных, слепых рыб. Парадная лестница, где когда-то блистали наряды, рухнула. Каюты третьего класса, тесные комнаты надежды, были сплющены давлением. Все классы, все состояния, все мечты и страхи наконец смешались в одном тихом, холодном, вечном мраке.
Он плывет там до сих пор — и монумент, и саркофаг. Напоминая не о технологической ошибке, а о хрупкости человеческих стен, о том, как легко установленный порядок рушится перед лицом безразличной стихии, и о том, что в последний миг судьба может быть одинаково беспощадна и к королю, и к столяру, навсегда соединив их в одной ледяной, безмолвной истории.