Наш хутор стоит на самом краю огромного, корабельного леса. Дальше на сто верст — только сосны, болота да звериные тропы. Живем мы обособленно: я, жена да тесть старый. Привычные ко всему. Лес нас кормит, он же и пугает иногда, но мы правила знаем: ночью в чащу не ходи, на незнакомые голоса не откликайся.
В тот день, в середине февраля, морозы немного отпустили. Было градусов пятнадцать, не больше. Небо серое, низкое, как ватное одеяло, снег глубокий.
Я вышел после обеда просто так — ноги размять. Надоело в избе сидеть, спина от лежания затекла. Лыжи брать не стал, думаю — пройдусь по нашей натоптанной тропинке до старой вырубки, километра полтора, и назад. Я там силки на зайцев ставил, проверить надо было.
Оделся легко: тулуп накинул, шапку, на ноги — валенки подшитые. Ружье не взял, зачем оно мне на прогулке? Только нож охотничий на поясе, по привычке.
До вырубки дошел быстро. Силки пустые, только следы лисьи вокруг. Постоял, покурил. Тишина в лесу такая, что звон в ушах стоит. Воздух густой, вкусный. Только деревья иногда стреляют от мороза — тресь! — как выстрел из мелкашки.
Повернул назад, к дому. Солнце уже к закату клонилось, тени стали длинными, синими.
И тут слышу.
— Ау!
Тихо так, издалека. Со стороны ельника, что за вырубкой начинается. Глухое место, там бурелом сплошной.
Я остановился. Прислушался. Показалось? Вроде не сезон для грибников, а охотники обычно не кричат, у них рации или свист.
— Ау-у! Помоги-и-ите!
Теперь отчетливее. Голос тонкий, высокий. То ли женщина, то ли ребенок. Жалобный такой, плачущий, с надрывом. Заблудился кто-то? Может, лыжница городская с трассы сошла и забрела?
У нас закон тайги: слышишь беду — бросай все, иди на помощь. Если человек замерзает, счет на минуты идет.
Я сложил ладони рупором и крикнул в ответ:
— Э-ге-гей! Слышу! Иду!
Ответ прилетел мгновенно, словно ждали:
— Ау! Сюда! Скорее! Здесь холодно!
Я сошел с твердой тропы и полез в целину. Снег сразу по пояс. Тяжело идти без лыж, проваливаешься, снег в валенки забивается. Но я же мужик, там, может, ребенок.
Иду на звук. А голос все зовет, не умолкает.
— Ау! Ау! Мамочка!
Прошел я метров триста. Взмок весь, пар от меня валит. А голос как будто не приближается. Всё так же, метрах в ста впереди, за густыми еловыми лапами.
И что-то мне не по себе стало.
Неправильный это был крик.
Обычно замерзающий человек как кричит? Хрипло, с паузами, экономя силы. А этот — ровный, звонкий, монотонный, как заведенный механизм.
И эха нет. Лес густой, должно быть эхо, а тут звук словно в подушку падает. Глохнет сразу.
— Эй! Ты кто? — крикнул я снова, останавливаясь, чтобы дух перевести.
— Ау! Иди ко мне! — ответил голос. И в нем появились новые нотки. Не страх, а... нетерпение. Сладкое такое, липкое. Словно мать ребенка баюкает. — Иди, здесь тепло...
Я замер. Сердце заколотилось, ударяя в ребра. Пот на спине вмиг стал ледяным.
Оглянулся назад. Мои следы в глубоком снегу уже начало заносить поземкой. До хутора далеко. Солнце почти село, лес стал черным.
Если я сейчас не поверну, я сам тут останусь.
— Не пойду! — крикнул я, пятясь. — Сама выходи на мой голос!
И тут началось.
Голос изменился. Из жалобного плача он превратился в многоголосый визг.
— АУ! АУ! АУ!
Он звучал уже не с одной стороны. Он звучал отовсюду. Справа, слева, сверху. Казалось, сами стволы деревьев вибрируют и кричат.
Этот звук давил на уши, проникал в мозг, как игла.
Мне вдруг стало так тяжело, так невыносимо тоскливо. Навалилась свинцовая усталость.
Захотелось лечь прямо тут, в мягкий сугроб, свернуться калачиком и закрыть глаза. Просто чтобы этот визг прекратился.
«Зачем идти? — шептал голос в голове. — Ляг. Отдохни. Тебе же жарко...»
И мне правда стало жарко.
Я расстегнул ворот тулупа. Шапку снял — голова горела.
Это был верный признак — ложное тепло. Мозг умирал от холода и посылал сигналы жара.
Но я этого не понимал. Я улыбался.
Ноги сами несли меня вперед. Не к дому. К источнику звука.
Я шел на зов, как лунатик.
Я продирался сквозь чапыжник, не чувствуя веток, которые хлестали по лицу, раздирая кожу.
Я вышел на поляну.
Небольшая, идеально круглая, окруженная плотной стеной старых елей. Ветер тут не дул. Стояла мертвая тишина.
Посреди поляны торчал огромный, старый, гнилой пень, похожий на гнилой зуб.
А вокруг пня...
Снег здесь был выдут ветром до наста. И из наста торчали белые, отполированные ветки.
Я подошел ближе, ведомый этим проклятым «Ау!», которое теперь звучало ласковым шепотом прямо в ушах.
Споткнулся. Упал на колени.
Моя рука коснулась «ветки».
Это была не ветка.
Это была берцовая кость. Человеческая.
Я посмотрел вокруг затуманенным взглядом.
Вся поляна была усеяна ими. Черепа, вросшие в мох и лед. Ребра, торчащие из снега. Остатки истлевшей одежды — куски ватников, синтетики, старинного сукна.
Здесь лежали те, кто приходил на этот зов годами. Десятилетиями. Грибники, охотники, беглые зеки, дети.
Все они пришли сюда, на эту круглую поляну, разделись от «жары», легли вокруг пня и уснули вечным сном.
Аука их собрал. Лесное эхо, которое обрело голод.
— Спи... — прошелестело над ухом.
Я посмотрел на пень.
В его черных трещинах что-то шевелилось. Сгусток серого тумана, комок прошлогодней травы и волос. У него не было лица. Была только пасть, которая имитировала звуки.
Я почувствовал, как веки тяжелеют. Смерть была сладкой, теплой. Я начал опускаться щекой на ледяной наст, прямо рядом с чьим-то пустым оскаленным черепом.
И тут мой взгляд упал на мою руку. На нож, который я так и не убрал в ножны, сжимая в руке.
Блеск стали. Холодный, жесткий, реальный.
В голове мелькнула мысль, последняя здравая мысль тонущего сознания:
«Если я усну — я стану костью».
Мне нужно проснуться. Любой ценой.
Боль. Только боль может перебить этот гипноз.
Я из последних сил сжал рукоять.
И полоснул лезвием по левой ладони. Неглубоко, но резко.
Порез обжег холодом, а потом вспыхнул огнем.
Кровь — горячая, красная, живая — брызнула на белый снег.
ААА! — закричал я сам. Своим голосом. Грубым, мужским матом.
Боль ударила в мозг, как нашатырь.
Пелена с глаз упала.
Я увидел поляну такой, какая она есть. Страшное, мертвое место, пахнущее могилой. Никакого тепла. Жуткий мороз минус двадцать, пробирающий до костей. Я сижу в расстегнутом тулупе, без шапки, посреди кладбища.
Серый комок на пне взвизгнул. Теперь это был звук помех радиоприемника. Он злился.
Я вскочил. Схватил шапку с земли.
И побежал.
Я бежал по своим следам, задыхаясь, падая, вставая. Кровь из руки капала на снег, но я сжимал кулак, чтобы боль не утихала. Она была моим маяком.
Визг за спиной стих, сменившись тоскливым воем ветра.
Я добрался до дома в темноте. Тесть вытаскивал меня из сугроба у крыльца — я упал без сил.
Рука заживала долго. Шрам остался уродливый, через всю ладонь.
Но я на него смотрю с благодарностью.
В тот лес мы больше не ходим.
И если вы когда-нибудь услышите в лесу жалобное «Ау!», не спешите бежать на помощь.
Сначала прислушайтесь.
Если кричат без эха, монотонно и жалобно — разворачивайтесь и бегите.
Вам там не рады. Вас там ждут к столу.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #тайга #мистика #фолкхоррор