Глава 3: Протокол «Гермес»
Челночная капсула ААСС, похожая на серебристую слезу, притянутая магнито-гравитационным лучом, беззвучно пристыковалась к борту «Красного Октября». Не к основному шлюзу, а к внешнему узлу карантинного модуля — автономной «пузыре», прикрепленной к крейсеру, как опухоль из титана и бронестекла. Внутри него царила стерильная белизна, нарушаемая лишь мерцанием голографических панелей и стальными щупальцами манипуляторов.
Именно там, за тройным слоем биозащиты и смотровым иллюминатором толщиной в метр, Воронов впервые увидел «Химеру» не в виде модели, а в ее носителе.
Младший специалист Чен лежал на столе, пристегнутый ремнями. Молодой парень, лицо покрытое испариной от лихорадки, глаза метались под полупрозрачными веками. Каждые несколько минут его тело содрогалось от судорог, а по вискам и шее проступали темные, почти черные, прожилки. Рядом, в полном защитном скафандре ААСС с надписью «Archer, MD», стоял высокий, сутуловатый врач. Его лицо за забралом было бледным и сосредоточенным.
Через систему внутренней связи доктор Смирнова, уже облаченная в свой, советский, биокостюм с красными шевронами, давала указания американцу. Их диалог, передаваемый на мостик, был лишен эмоций, сведен к лаконичным терминам.
— Введите седативную смесь «Дельта-пять» в концентрации 0.3 миллиграмма на килограмм. Нам нужно подарить агрессию, но не заглушить нейронную активность.
— Понимаю. Ввожу. Его давление падает.
— Это ожидаемо. Включаю вазопрессоры через наш дистанционный модуль. Подайте доступ к спинномозговой жидкости через порт L-4.
На мостике «Красного Октября» было тихо. Все наблюдали за операцией, которая была похожа на диковинный балет, где партнеры, разделенные стеклом и идеологией, двигались с выверенной, почти инстинктивной синхронностью. Майор Григорьев молча сжимал спинку кресла, его взгляд был прикован не к больному, а к американскому врачу, словно пытаясь разглядеть в его движениях скрытую угрозу.
— Капитан, — доложил сенсорщик. — «Свобода» запрашивает обновление статуса. И… передает на закрытый канал.
Воронов кивнул, отошел к своему терминалу. На личном экране появился капитан Харпер. Его лицо на этот раз казалось еще более изможденным.
— Воронов. Как он?
— Жив. Наши врачи работают. Ваш доктор Арчер… компетентен.
На экране Харпер медленно выдохнул. — Он лучший. И он параноик по части инфекций. Если бы он заподозрил уловку с вашей стороны, он бы не пошел. — Пауза. — Мы буксируем «Стремительный» на безопасную дистанцию. Его системы рушатся. Он… не жилец.
— Признаем, — сухо ответил Воронов. — А как ваши? На «Свободе»?
Харпер отвел взгляд на секунду. — Двое в изоляторе. Симптомы сходные. Мы… мы не смогли вовремя понять, что это заразно. Обычные протоколы не сработали.
Это признание, прозвучавшее из уст капитана флагмана, было весомее любой разведсводки. У них была брешь. Слабость.
— Мы передадим вам все данные по «Химере», как только расшифруем ее, — неожиданно для себя сказал Воронов. — Если это, как вы говорите, общая угроза.
Харпер снова посмотрел прямо в камеру. В его глазах было что-то помимо усталости. Что-то вроде горького понимания. — Мы бы сделали то же самое. Только, наверное, медленнее. Слишком много комитетов нужно было бы пройти. — Он почти усмехнулся. — Ваш «Родник» уже все просчитал, да?
— Он предлагает варианты, — уклонился от прямого ответа Воронов. — Решения принимают люди.
Связь прервалась. Воронов вернулся к наблюдению за операцией. Внутри «пузыря» творилось почти чудо. Советские и американские медики, не касаясь друг друга, управляли единым комплексом. Манипулятор, контролируемый Смирновой, извлек образец жидкости. Другой, под управлением Арчера, немедленно ввел стабилизирующий коктейль. На экране биосканера модель «Химеры» начала обрастать красными метками — точками потенциального воздействия.
— «Родник», — сказала Смирнова, ее голос в наушниках Воронова звучал с непривычным подъемом. — Запускай синтез по схеме «Омега-Тета». Используй образец носителя ААСС для калибровки. Мы идем по нестабильному участку белка G-12. Нужна предельная точность.
— Выполняю, — раздался нейтральный голос ИИ. — Синтез начат. Ориентировочное время до получения тестовой партии антидота — 73 минуты.
73 минуты. Чен мог не выдержать. Могли не выдержать и те двое на «Свободе».
Внезапно на мостике замигал тревожный индикатор. Это был не сенсор врага, а внутренний, медицинский.
— Капитан! — Голос Смирновой потерял научную выверенность. — У пациента Чена стремительный цитокиновый шторм! Его иммунная система атакует собственный мозг, спровоцированная вирусом! Мы теряем его!
На экране биометрические показатели молодого американца поползли вниз. Сердечный ритм стал хаотичным.
— Арчер, что вы делаете?! — почти крикнула Смирнова.
Американский врач, игнорируя протокол, вплотную подошел к столу, заблокировав собой манипуляторы. Его руки в стерильных перчатках быстро работали с панелью у изголовья.
— Отключаю ваши вазопрессоры! Они усугубляют отек! — его голос, впервые звучащий в эфире для всех, был резким, повелительным. — Даю наш блокатор, «Нейростаз-9». Это риск, он не тестировался против этого патогена, но другого выхода нет! Подтверждайте!
Это был момент. Момент слепого доверия. Доктор Смирнова видели, как советская аппаратура протестовала против действий Арчера. По протоколу, она должна была отключить его от системы. Но она видела данные. Чен умирал.
— «Родник»! — выкрикнула она. — Отменить блокировку! Разрешить введение «Нейростаз-9»! И ускорь синтез, черт возьми! Используй данные об этом препарате для коррекции формулы!
На мостике «Красного Октября» все замерли. Григорьев выругался сквозь зубы. Воронов молча смотрел, как на графиках пульса Чена бешеная пила постепенно, с мучительной медленностью, начала выравниваться в неровную, но живую линию.
В наушниках раздалось тяжелое дыхание доктора Арчера.
— Стабилизируется… пока. Но нам нужен этот антидот. Не через 73 минуты. Через 30. Или он станет первым в очереди из миллионов.
За иллюминатором карантинного модуля, в холодной черноте космоса, отражались огни «Свободы». Два корабля, два мира, на мгновение связанные хрупкой нитью жизни одного рядового специалиста. Ледяная стена между ними еще стояла. Но в ней уже не просто треснуло. В ней выдолбили первую брешь. И через эту брешь, вопреки всем инструкциям и доктринам, пробивалось нечто общее. Не просто угроза.
А надежда на спасение.