Глава 2: «Дельта-три» и яд без имени
Два часа. Сто двадцать минут тикающего адреналина. Мостик «Красного Октября» был погружен в напряженное молчание, нарушаемое лишь шепотом докладов и настойчивым жужжанием систем жизнеобеспечения. Воронов не отрывался от голограммы. Эсминцы ААСС замерли, как сторожевые псы. «Свобода» излучала пассивное сканирование — проверяла, но не угрожала. Казалось, по ту сторону границы тоже затаили дыхание.
Доктор Смирнова вошла на мостик стремительно, ее лицо под искусственным светом было цвета пепла. В руках она сжимала планшет, данные с которого тут же спроецировались на центральную голограмму, вытеснив тактическую карту.
— Это не оружие, — её первый вывод повис в воздухе, как вызов. — Или, если и было им когда-то, то природа довела его до абсолюта. Смотрите.
На экране закрутилась, пульсируя алым и черным, трехмерная модель вириона. Он напоминал нечто среднее между морским ежом и спутниковой антенной, усеянной белковыми шипами, которые постоянно меняли конфигурацию.
— Данные с «Стремительного» обрывочны, но наш «Родник», сопоставив их с архивами по туманности Ориона, выдал гипотезу. Мы называем это «Нейротрофный ксеновирус «Химера»». Он… интеллектуален в своей жестокости.
Марина Ковальская сглотнула. — Интеллектуален?
— Он не просто убивает клетки, — Смирнова увеличила изображение, показав, как шипы вируса прикрепляются к нейронам. — Он переписывает синаптические связи. Первая стадия — галлюцинации, паника, агрессия. Жертва видит врагов в своих товарищах. На «Стремительном», судя по последним аудиозаписям в логах, они начали стрелять друг в друга, приняв сослуживцев за… — она посмотрела на Воронова, — за наших десантников в скафандрах советского образца.
Григорьев мрачно хмыкнул. — Удобно.
— Вторая стадия, — продолжала доктор, игнорируя его, — физиологическая. Вирус заставляет организм вырабатывать клейкий биополимер, закупоривающий капилляры. Смерть наступает от массовой ишемии и удушья. Тело покрывается… черным, похожим на смолу, налетом.
На экране промелькнули зашифрованные, но от того не менее жуткие, биометрические данные с американского катера. Графики сердечных ритмов обрывались одна за другой.
— Антидот? — спросил Воронов, и его собственный голос показался ему чужим.
— Теоретически, да. «Омега» может синтезировать блокирующий фермент. Но для этого нужен живой образец не просто вируса, а его носителя на ранней стадии. Нужна его кровь, его спинномозговая жидкость. И нужна стерильная лаборатория, которой на том полуразвалившемся катере нет. У них есть максимум шесть часов до необратимых изменений у оставшихся в живых.
— Значит, это все-таки ловушка, — сказал Григорьев, и в его голосе звучала почти торжествующая горечь. — Они хотят, чтобы мы либо взяли на борт зараженных, либо отправили к ним нашу медкоманду. Классический троянский конь.
Наступила тишина. Все смотрели на Воронова. Он чувствовал вес этого взгляда, вес столетий идеологической вражды, давивший ему на плечи. Его приказ должен был быть безупречным с точки зрения устава. Но устав писали люди, которые не видели этой пульсирующей «Химеры» на экране.
— «Родник», — тихо обратился он к корабельному ИИ.
— Слушаю, капитан.
— Вероятностный анализ. Шансы, что это провокация с целью диверсии или захвата корабля.
На панели замигали огоньки. — На основе представленных медицинских данных, открытых маневров кораблей ААСС и анализа стрессовых биомаркеров в голосе капитана Харпера: 12,7%. Основной риск — непредсказуемое поведение зараженных и возможность мутации вируса. Рекомендация: соблюдение протокола «Гермес» для ксенобиологических угроз.
Протокол «Гермес». Полная изоляция. Возможность оказания помощи только в автономном, отчуждаемом модуле.
Воронов принял решение. Оно было холодным, как космос, и единственно возможным.
— Открыть канал капитану Харперу. Только аудио.
Через мгновение в динамиках раздался тот же усталый голос: — Воронов? Вы изучили данные?
— Мы изучили. Ситуация критическая. Мы поможем. Но на наших условиях. Вы переправляете к нам на борт одного зараженного. Ранняя стадия. Ваш медицинский персонал может сопровождать под нашим вооруженным конвоем. Мы предоставим вам схему протокола «Гермес». Больного поместят в наш карантинный кокон, пристыкованный к корпусу. Никто с вашего корабля не ступит на палубу «Красного Октября». Наши врачи будут работать внутри в полной изоляции. Вы согласны?
На том конце провода затянувшаяся пауза была красноречивее любых слов. Харпер взвешивал. Риск отдать своего человека и своего врача в руки потенциального противника. Риск ничего не сделать.
— Согласны, — наконец произнес он. Голос был хриплым, но твердым. — Отправляем шлюпку. У нас есть… доброволец. Младший специалист Чен. И наш старший врач, доктор Арчер. Они понимают риски.
— И мы их понимаем, — отрезал Воронов. — Готовьтесь к передаче. «Красный Октябрь» выступает на сближение для операции буксировки «Стремительного». Напоминаю: любое враждебное движение ваших эсминцев будет расценено как акт агрессии. Конец связи.
Приказ был отдан. Машина пришла в движение. «Красный Октябрь» плавно развернулся, нацеливаясь на дрейфующий катер. С него, как слеза, уже отделялась маленькая челночная капсула ААСС, направляясь к советскому крейсеру.
Григорьев стоял рядом, его лицо было непроницаемо.
— Надеюсь, ваш дед гордился бы вами, капитан, — тихо сказал он. — Или считал наивным дураком.
Воронов не ответил. Он смотрел, как к его кораблю, этому оплоту советского могущества, несется крошечная капсула с двумя американцами и невидимым, смертоносным пассажиром. Стены изо льда и идеологии еще стояли. Но в них, под давлением общей беды, уже побежала первая, тончайшая трещина. И сквозь нее теперь дул ледяной ветер космоса, не знающего границ.