Эту деревню я высмотрел на спутниковых снимках. Еле заметные прямоугольники фундаментов посреди глухого леса. На обычных картах тут пустое место, зеленое пятно. Идеально для меня. Я — «чердачник». Езжу по вымершим урочищам, вскрываю полы в брошенных домах. Ищу царские червонцы, иконы, старое серебро. Работа грязная, но доходная.
До места я шел на лыжах пять километров. Снег глубокий, рыхлый. Лес стоял тихий, мертвый, будто ватой обложенный. Ни птиц, ни следов зверей.
Единственный целый дом стоял на отшибе. Крепкий пятистенок, окна заколочены горбылем крест-накрест, но крыша целая. Сразу видно — жил «кулак», хозяйственный мужик.
Я вскрыл дверь фомкой. Замок хрустнул и вывалился, как гнилой зуб.
Внутри пахло не сыростью, как обычно в заброшках, а чем-то приторным. Словно кто-то варил варенье из старых, пыльных тряпок. Тяжелый, сладковатый дух.
Я включил налобный фонарь.
Дом был жилой. Точнее, недавно жилой. На столе — кружка с недопитым чаем (покрылась черным мехом плесени), в углу — охапка дров.
«Бомжевал кто-то? — подумал я. — Или отшельник?»
Икон в красном углу не было — одни темные пятна от окладов. Опоздал. Кто-то вынес всё до меня?
Я начал шмонать шкафы. Пусто. Тряпье, подшивки газет за девяностые годы.
На столе лежала тетрадь.
Клеенчатая обложка, раздутая от влаги. Рядом — огрызок химического карандаша.
Я открыл её, надеясь найти записи о спрятанном добре (старики часто пишут в маразме, где «гробовые» прикопали).
Почерк был крупный, угловатый, с сильным нажимом.
«15 ноября. Ноги мерзнут. Печь жрет дрова, как не в себя, а тепла нет. Зря я сюда вернулся. Теперь до весны куковать».
Я пролистал дальше. Обычный скулеж одинокого старика про холод и голод.
А потом, где-то в середине декабря, записи стали странными.
«20 декабря. Нашел способ согреться. Случайно порезал палец, когда щепу колол. Сунул в рот, чтобы кровь остановить. И вдруг тепло пошло. Сладкое такое, густое. Прямо от языка в живот ударило. Своя кровь греет лучше спирта».
«Спятил дед», — хмыкнул я. Но читать продолжил.
«25 декабря. Крупа прогоркла, мыши поели. Но я не голоден. Я смотрю на свою левую руку и у меня слюна течет. Не та, голодная, а вкусная. Я знаю, что там, под кожей — чистая энергия. Зачем кормить печку дровами, если внутри меня топка?»
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. В доме было тихо, только половицы скрипели под моими унтами.
Следующая страница была залита чем-то бурым, засохшим.
«2 января. Сделал это. Мизинец и безымянный. Боли не было. Чистый восторг. Мясо сладкое, как сгущенка. А крови выпил — жарко стало, окна открыл. Сижу в одной рубахе, пою».
Я захлопнул тетрадь.
Псих. Каннибал-самоед.
Я посветил фонарем по углам. Где же сам автор?
Взгляд упал на люк в подпол. Крышка была сдвинута, и из черного квадрата тянуло тем самым приторным, тошнотворным запахом варенья и гнили.
Я подошел к краю. Посветил вниз.
— Эй! — крикнул я, эхо глухо ударилось о земляные стены.
Луч выхватил кучу тряпья на картофельном ларе.
На тряпье сидел человек.
Точнее, то, что от него осталось.
Это был старик с всклокоченной седой бородой. Он сидел, прислонившись к стене, запрокинув голову.
У него не было левой руки по локоть. Культя была небрежно замотана грязной, пропитанной чернотой тряпкой.
А правая рука... в ней он сжимал ржавую ножовку по металлу.
Но самое страшное было ниже пояса.
Одной ноги не было совсем. Вторая была отпилена до середины бедра.
Срез был ровным. Кость торчала желтым пятаком, мясо вокруг почернело и усохло.
И рядом, на ящике, лежала открытая тетрадь. Я присмотрелся через зум на камере телефона. Там была та самая фраза, написанная коряво, пляшущими буквами:
«Рука была вкусной, но ногу отпилить сложнее. Кость толстая. Устал. Посплю — допилю».
Он не допилил. Умер от кровопотери или болевого шока, накачанный собственными эндорфинами безумия.
Меня замутило.
К черту монеты. Валить отсюда.
Я развернулся к выходу.
И тут дверь захлопнулась.
Сама. С грохотом, от которого с потолка посыпалась сухая известка.
Я рванул к ней. Дернул ручку.
Заклинила.
Я уперся ногой, навалился плечом. Бесполезно. Дверь словно стала частью стены.
— Да ладно... — прошептал я.
В доме начало меняться освещение.
Мой фонарь стал тускнеть. Белый диодный свет желтел, становился болезненным, как в старой больнице.
А температура в комнате резко пошла вверх.
Только что шел пар изо рта, а теперь мне стало жарко. Пот потек по спине.
Я расстегнул куртку.
В нос ударил запах. Запах жареного мяса. Вкусный, сочный, домашний аромат свежих котлет.
У меня рот мгновенно наполнился вязкой слюной.
Я не ел с утра. Желудок скрутило спазмом голода.
«Что за бред? Кто жарит?» — мелькнуло в голове.
Я посмотрел на свою руку. На ладонь без перчатки.
Она выглядела... аппетитно.
Кожа казалась тонкой, поджаристой, как у курицы гриль. Я видел, как под ней бьется голубая жилка, полная горячего бульона.
В голове возникла мысль. Четкая, чужая, как приказ:
«Попробуй. Только кусочек. Ты же голоден. А там так сладко...»
Это было не безумие старика.
Это было Место.
Этот дом был не убежищем. Он был желудком. Он выделял какой-то феромон, газ или психотроп, который заставлял жертву видеть себя едой. Самопереваривание.
Я поднес руку ко рту. Челюсть свело, зубы сами собой клацнули.
Я хотел вгрызться в основание большого пальца.
— Нет! — я со всей дури ударил себя по щеке.
Боль отрезвила на секунду.
Но запах жареного становился невыносимым. Казалось, я умираю от голода.
Взгляд упал на мою ногу. Бедро в плотных штанах. Там много мышц.
«Ногу отпилить сложнее...» — всплыла фраза из дневника.
Я потянулся к охотничьему ножу на поясе.
Рука дрожала, но тянулась. Мое тело предавало меня. Мозг был затуманен. Я уже представлял, как срезаю сочный стейк с собственной икры...
Стоп.
Старик в подвале.
Он уже разделан.
Мысль была циничной, мародерской, но спасительной.
Если Дом хочет мяса... не обязательно есть себя.
Я подбежал к люку. Спрыгнул вниз.
Старик сидел всё так же.
Я схватил его за оставшуюся ногу. Она была легкой — высохла на морозе.
Я вытащил труп наверх, в комнату. Волоком.
Бросил его посреди избы.
— На! — заорал я в пустоту, срывая голос. — Жри его!
Я выхватил из рюкзака бутылку с розжигом.
Плеснул на мертвеца и на пол вокруг.
Щелкнул зажигалкой.
Огонь вспыхнул весело, с гулом.
Запах жареного мяса усилился в сто раз. Теперь это была вонь паленой плоти и волос.
Дым повалил черный, жирный.
«Вкусно...» — прошелестело у меня в голове. Голос был разочарованным, удаляющимся.
Дом «отвлекся».
Наваждение начало спадать. Запах еды исчез, осталась только гарь и дым.
Я схватил тяжелую дубовую лавку и с размаху ударил в окно.
Стекло вместе с приколоченными снаружи досками треснуло, но не вылетело.
Я бил снова и снова, вкладывая в удары весь ужас.
Огонь за спиной гудел. Старик горел, потрескивая.
С третьего удара рама вылетела наружу.
Я вывалился в снег через пролом, разодрав куртку о гвозди.
Упал лицом в сугроб.
Холодный, колючий, настоящий снег.
Я хватал его ртом, ел его, чтобы перебить сладкий вкус фантомного мяса во рту.
Дом за моей спиной превращался в факел. Огонь вырывался из окон, пожирая проклятие.
Монеты я так и не нашел.
Зато теперь я вегетарианец.
Видеть мясо не могу.
Как посмотрю на стейк с кровью — сразу вспоминаю, как сладко ныла моя собственная нога под ножом.
И ту фразу: «Ногу отпилить сложнее».
Ничего сложного.
Главное — начать. А там аппетит приходит.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #заброшки #мистика #реальныеистории