Это началось не с драмы, а с тишины.
Ягода, моя тень, мой пушистый советчик и безотказный компаньон во всех приключениях, не пришла будить меня на рассвете своим настойчивым боданием в бок. Вместо этого я нашла её лежащей за шатром, в тени разложенного бурдюка.
Она не жевала. Не блеяла. Её большие, умные глаза с вертикальными зрачками были полуприкрыты, а дыхание - поверхностным и частым. Когда я прикоснулась к её боку, кожа под шерстью была сухой и горячей, как раскалённый на солнце камень. Внутри у меня всё оборвалось. Это была не обычная вялость. Это было что-то.
Салим, склонившись над ней, несколько минут молча ощупывал её живот, смотрел ей в глаза, приоткрывал рот, проверяя дёсны.
- Не ела ничего странного? Колючку с белым соком? Грибы у старого колодца?
Я отрицательно мотнула головой, чувствуя, как подступают слёзы бессилия. Я не знала! Я не смотрела!
- Скорее всего, яд, - тихо вынес он приговор. - Может, змея. Может, скорпион. А может, просто плохая трава. Кишечник в огне. Она борется.
В тот момент для меня перестало существовать всё: пустыня, небо, время. Существовала только эта кучка дрожащей шерсти и всепоглощающий страх её потерять. Ягода была моим мостиком в этот мир. Первым существом, которое приняло меня здесь без условий. Моим талисманом.
И тогда случилось первое чудо.
Стойбище, обычно живущее своими, не всегда заметными постороннему глазу заботами, замерло. А потом - ожило новой, сосредоточенной жизнью. Фатима, жена Салима, не спрашивая, принесла глиняную миску с прохладной водой и начал аккуратно, капля за каплей, смачивать Ягоде рот и нос. Муса, обычно озабоченный только верблюдами и винтовкой, молча отправился в ближайший вади и через час вернулся с охапкой какой-то горько пахнущей травы - «для жара». Халед, вечный шутник, вдруг стал серьёзным и деловитым; он разжёг маленький отдельный костёр и принялся кипятить воду для настоев, точно знающий аптекарь.
Но самым неожиданным стал визит старой Ум-Ахмед, матери Салима, женщины столь древней и сморщенной, что казалось, она помнит ещё фараонов. Она редко покидала свой шатёр. Но теперь она пришла, опираясь на палку, и молча уселась в пыль рядом с Ягодой. Её иссохшие, тёмные, как орехи, руки с неожиданной нежностью легли на голову козы. Она не говорила. Она что-то бормотала - не молитву, а скорее давний, забытый всеми разговор с духами земли и трав. Это было завораживающе и немного жутко.
Она сидела так несколько часов, изредка подливая в миску воду, в которой были размочены странные корешки. «Она зовёт её обратно, - шепнула мне Фатима. - Иногда душа, особенно простая и добрая, как у животного, может испугаться боли и начать уходить. Нужно позвать её по имени. Тихо. Чтобы не спугнуть».
Первый день слился в кошмарную однообразную муку. Жара. Мухи, слетавшиеся на слабый запах болезни. Монотонные попытки влить в Ягоду хоть немного жидкой кашицы из растёртого ячменя и трав. И её полная, пугающая апатия. Она лишь изредка приоткрывала глаза, и в них не было привычного озорного огонька, лишь тупая, далёкая боль. Я не отходила от неё. Салим принёс мне подушку и одеяло. «Она чувствует, когда ты рядом, - сказал он просто. - Не давай ей забыть, зачем возвращаться».
Ночь была страшнее дня. В темноте все звуки - её хриплое дыхание, шорох песка - казались зловещими. Я боялась заснуть и проснуться в мире, где её уже нет. И тогда я начала говорить с ней. Не как с животным. Как с подругой. Я рассказывала ей о Москве, о дожде, о первом нашем приключении с верблюдом, о том, как она меня нашла, когда я заблудилась. Я благодарила её. Я просила её остаться. Мои слова растворялись в густой пустынной тьме, и я не знала, долетают ли они.
На рассвете второго дня стало хуже.
У Ягоды начались слабые судороги. Казалось, она вот-вот сорвётся с этой тонкой нити. Старая Ум-Ахмед усилила своё бормотание. В её голосе появилась настойчивая, почти командная интонация. Фатима принесла немного верблюжьего молока, самого жирного, и каплю за каплей вводила его Ягоде в рот из свернутого тряпичного фитиля. Муса и Халед в тот день не пошли пасти стадо. Они отправились ещё дальше и принесли какой-то особый, красноватый камень, который растёрли в порошок и добавили в питьё. «Для крови, - объяснил Муса. - Чтобы сила вернулась».
Вечером второго дня, когда отчаяние уже начало кристаллизоваться в душе холодным, тяжёлым камнем, Ягода вдруг слабо пошевелила ухом. Потом - попыталась приподнять голову. Это было едва заметное движение. Но для нас оно прозвучало громче грома.
Старая Ум-Ахмед впервые за двое суток замолчала и кивнула, а на её высохшем лице появилось что-то вроде улыбки. Мы не праздновали. Мы просто продолжили делать то, что делали, но теперь в наших движениях появилась лихорадочная надежда.
Третий день принёс утро, и с ним - первое чудо, которое можно было потрогать.
Ягода, лежавшая всё это время, сделала попытку встать. Её ноги подкашивались, она тут же рухнула обратно, но это был выбор. Борьба. Она хотела жить. К полудню она сделала несколько глотков воды сама. А вечером, когда солнце окрасило дюны в цвет расплавленного золота, она, опираясь на меня и Фатиму, поднялась на все четыре ноги и простояла так целую минуту, покачиваясь, но непокорённая. Её глаза были ясными. В них вернулся свет. Тот самый - любопытный, упрямый и бесконечно родной.
Она выздоравливала медленно. Ещё неделю она была слабой и требовала ухода. Но кризис миновал. Жизнь в стойбище постепенно вернулась в обычное русло. Муса и Халед снова ушли с верблюдами. Фатима занялась лепёшками. Старая Ум-Ахмед удалилась в свой шатёр. Но что-то изменилось навсегда.
Я перестала быть для них «городской гостьей». В те три дня я была просто человеком, который так же, как и они, боялся, надеялся и боролся за жизнь существа, ставшего частью нашего общего мира. Мы не говорили об этом. Но теперь, когда я проходила мимо, Фатима клала мне в руки лишнюю лепёшку без слов. Муса, встречая взгляд, кивал чуть заметнее, чем раньше. А старая Ум-Ахмед однажды, проходя мимо, вдруг остановилась и, не глядя на меня, положила свою сухую, лёгкую, как птичья косточка, руку мне на голову. Всего на секунду. Это было благословение. Признание.
Ягода, окончательно оправившись, стала местной знаменитостью. Её обходили стороной злые собаки, дети старались угостить её самым мягким хлебом, а Салим как-то заметил, глядя на неё: «У неё теперь девять жизней. Одну она прожила, восемь - заслужила». Она же, кажется, и не поняла, что произошло что-то экстраординарное. Она просто вернулась к своему делу: щипать траву, бодать невнимательных, следовать за мной по пятам и смотреть на мир своими мудрыми, вертикальными зрачками.
Но я-то помнила. Помнила всё. И знала, что в этой пустыне я обрела не просто друзей. Я обрела семью. Ту, что не по крови, а по выбору. Ту, что не бросит в беде. Потому что спасение Ягоды было спасением и для меня. Оно показало мне сердце этого мира - не каменное и жестокое, а живое, теплое и способное на тихое, упрямое чудо. Просто нужно быть достаточно смелым, чтобы попросить о нём. И достаточно верным, чтобы бороться за него до конца.
Подпишись на канал чтобы не пропустить новые захватывающие истории!