Мартовские ночи в предгорьях Восточного Саяна были по-зимнему суровы. Наша геодезическая экспедиция с огромным трудом пробивалась вглубь малоизученных хребтов. Весь скарб — снаряжение, провизию — тащили на себе и на нартах. К концу дня люди выбивались из сил, мечтая лишь о коротком привале, а после ужина мгновенно проваливались в беспробудный сон.
В ту ночь нас приютила густая роща старых кедров у подножия одного из острогов. Неугомонный ветер гулял по тайге, то налетая с юга и принося с собой обманчивое тепло, то внезапно устремляясь вверх по реке и возвращаясь с леденящим холодом.
Именно он, этот ветер, и взволновал под утро наших собак. Примерно за час до рассвета меня разбудил их тревожный лай. Днепровский уже был на ногах. Я вскочил, кое-как натянул верхнюю одежду и, отойдя от догорающего костра, прислушался. Злобный лай доносился из соседнего распадка. Не было сомнений — Лёвка и Черня держали какого-то зверя. Но кого? Их лай временами перерастал в яростный рев и возню, казалось, собаки уже сошлись со зверем врукопашную.
Мы бросились к ружьям. Лагерь моментально пробудился. Днепровский, не говоря ни слова, заткнул за пояс топор, перекинул через плечо берданку и не спеша встал на лыжи. Я, с трудом сдерживая волнение, последовал за ним. Собаки не умолкали. Мы бесшумно двинулись к логу. Начинало светать. Очертания гор, ущелий и леса проступали все явственнее. Перевалив через небольшую возвышенность, мы увидели впереди темное пятно — оттуда и доносился все тот же неистовый лай.
Мы замерли на мгновение, чтобы определить направление ветра. Нужно было подкрасться так, чтобы не спугнуть зверя раньше времени. Пришлось сделать крюк, обойти ложбину по гребню и спускаться к ельнику уже против ветра. Светало все больше, высоко над горизонтом повисла утренняя заря. Собаки были совсем близко, но зверя по-прежнему не было видно. Мы продвинулись вперед и оказались у самой опушки ельника.
В этот момент все наши чувства обострились до предела. Мысли, зрение, слух — все было напряжено. Шевельнись веточка, упади снежинка — ничто не ускользнуло бы от нас. Эти минуты ожидания рождают невероятное волнение. От охотника в такой миг требуется колоссальная выдержка. Пожалуй, это самые сильные ощущения на зверовой охоте, те самые, что потом вспоминаешь с наслаждением. А вот развязка часто оказывается чем-то обыденным.
Сделав еще несколько шагов, мы оказались на краю небольшого ската. Но и в сквозных просветах между елями по-прежнему ничего не было видно.
— Да что за дьявольщина? — громко произнес Днепровский, выпрямляясь во весь рост. — На кого они так лают?
Минута напряжения миновала, и совсем рядом, за упавшей колодиной, с новой силой залились Лёвка и Черня.
— Да соболь, наверное, — разочарованно бросил Прокопий.
Мы вскинули ружья на плечи и не спеша стали спускаться к собакам. Увидев нас, те пришли в еще больший раж. Тесня друг друга, они с отчаянным лаем штурмовали небольшое отверстие под корнями невысокой ели. Я подъехал к ним на лыжах, наклонился, пытаясь разглядеть, что же там, в глубине норы. Но в этот момент собаки вдруг отскочили в сторону, отверстие разверзлось, и из-под нависшего снега вырвался черный медведь, показавшийся мне в тот миг невероятно огромным. Инстинктивно я отпрыгнул в сторону. Лыжа подломилась, но я все-таки удержал равновесие.
Тут же отчаянный крик Днепровского заставил меня обернуться. Зверь молниеносным броском сбил Прокопия с ног, прижал к земле и был готов разделаться с ним. Но в этот неуловимый миг Лёвка и Черня вцепились медведю в зад, отчаянно трепля его. Разъяренный зверь тут же кинулся на собак. Те ловко отскочили, и медведь снова обрушился на Днепровского. Но верные лайки не отступали: снова и снова они нападали на зверя, отвлекая его от человека.
Так продолжалось несколько раз. А я стоял с взведенным штуцером в руках, но стрелять не мог: боялся задеть товарища или собак. Прокопий, собаки, медведь — все смешалось в один клубок прямо у меня перед глазами. Наконец, взбешенный настойчивостью лаек, медведь бросился за Лёвкой, но на своем пути наткнулся на меня. Почти не целясь, я выстрелил раз, затем другой. Грохот выстрелов прокатился по падлу и унесся эхом вглубь тайги.
Все произошло так стремительно, что я несколько секунд не мог осознать случившееся. В пяти метрах от меня в судорогах бился медведь. Лёвка и Черня, оседлав его, вымещали на нем свою злобу. Я бросился к Прокопию. Он сидел в снежной ямке без шапки, в разорванной фуфайке, с окровавленным лицом, но улыбался. Правда, улыбка была натянутой, за ней скрывался только что пережитый ужас.
Я помог ему подняться. Он не позволил осмотреть раны и, пошатываясь, медленно подошел к убитому зверю. Тот уже лежал бездыханный, растянувшись на снегу. Собаки все еще не унимались. Прокопий, с трудом стоя на ногах, поймал Черню, затем подозвал к себе Лёвку и крепко обнял их обоих. Крупные слезы катились по его лицу, смешивались с кровью и алыми пятнами падали на снег.
Впервые за много лет наших совместных скитаний по тайге я видел, как этот прославленный забайкальский зверобой растрогался до слез. Мы всегда считали его человеком без нервов — на его счету были сотни добытых зверей, десятки опасных встреч. Однажды я даже видел, как он в рукопашной схватке ножом уложил медведицу, бросившуюся на него, защищая медвежат. И тогда он был абсолютно спокоен, мне казалось, что даже пульс его не участился. А сейчас его расторгли собаки. Он обнимал их и плакал. Я стоял, умиленный этой картиной, не зная, прервать ли эту сцену или дождаться, пока Прокопий сам придет в себя.
Но собаки, видимо, снова вспомнили о медведе, вырвались из рук Днепровского, и их звонкий лай вновь покатился по тайге. Медведь сильно разорвал Прокопию плечо и исцарапал когтями голову. К тому же, при падении он неудачно подвернул ногу и вывихнул ступню. Я достал аптечку и принялся перевязывать его раны.
В это время издали послышались голоса. По нашему следу шли товарищи. Они тащили с собой двое нарт на случай нашей удачи. Медведь оказался очень крупным и упитанным. Внутренности его были буквально залиты салом, сквозь которое не было видно ни почек, ни кишок. А на спине, особенно к заду, толщина сала доходила до трех пальцев. Мы все очень радовались, что Днепровский остался жив, и, конечно, были довольны добычей. Мяса у нас давно не было, а впереди предстояла тяжелая работа по переброске грузов к реке Кизыр.
Пока товарищи укладывали мясо на нарты, я осмотрел берлогу, устроенную медведем под корнями ели. Затем мы с Арсением Кудрявцем взяли под руки Прокопия и медленно повели его к лагерю. Следом за нами плелись усталые, но довольные лайки Лёвка и Черня. Лишь сейчас мы заметили, что солнце уже высоко поднялось над горами. Тайга давно проснулась, вокруг было необычно светло и радостно.
Наш лагерь преобразился. Больше всех, конечно, был доволен повар Алексей Лазарев.
— Ну что, товарищ повар, давай разворачивайся, — приказывал он самому себе, поблескивая ножами. — Нынче клиенты пошли требовательные. Хлебом да мурцовкой не удовлетворишься. Им говядинки подавай. Да не какой-нибудь, а медвежатинки!
Теперь ему не нужно было за завтраком и ужином рассказывать нам о вкусных блюдах, чем он в последнее время скрашивал наш скудный рацион. На костре уже кипели два котла с мясом, жарилась печенка, топился жир. Рядом, на расстеленном на снегу брезенте, товарищи расправляли огромную медвежью шкуру. Словом, картина была достойная кисти художника.
***
А вот другой рассказ, случившийся глубокой осенью.
Оголенные березы качались на ветру, река шумела неслышно. Нигде не было видно птиц — все затихло в ожидании зимы. Такая осень в тайге кажется обманчиво спокойной. На самом же деле в эту пору тайга жила особенно напряженной жизнью — наступила пора гона у парнокопытных. По хребтам ревели изюбры, по тайге мотались лоси-быки, а по тундре — дикие олени. Жизнь этих животных осенью была полна драматизма. Брачный период озлоблял самцов, и они ожесточенно дрались за самок.
Мы как раз пробирались в свой лагерь, расположенный в верховьях реки Ямбуй. Моими спутниками были Василий Мищенко и Прокопий Днепровский — испытанные зверобои и знатные промысловики. Нас сопровождали две лайки — Лёвка и Черня. Миновав последний речной прижим, мы вышли из узкого ущелья, и перед нами открылась широкая падь, поросшая густым ивняком. Звериная тропа, по которой мы шли, то вела вдоль реки по черному ярнику, то выходила к тайге, и тогда путь наш лежал по увалам.
Вдруг собаки заволновались. Шедший впереди Прокопий остановился. Мищенко снял шапку, прислушался и долго вглядывался в окрестности.
— Обманывают, однако, — тихо сказал он.
Но собаки настойчиво тянули нас к реке. Мы еще раз осмотрелись, но кругом царила полная тишина.
— Не иначе как зверь где-то жирует. Придется идти, — заключил Прокопий, поправляя котомку.
Оставив поклажу на тропе и сдерживая разгорячившихся собак, мы свернули к реке. Впереди шел Черня. Тогда-то я впервые по-настоящему увидел работу этого замечательного кобеля. Все в нем в тот момент было подчинено одной цели. С огромным знанием дела, с толком и темпераментом он выполнял свою работу. И глаза, и нервы, и слух представляли единое целое, устремленное к зверю, которого он своим удивительным чутьем улавливал на огромном расстоянии. Его ноздри жадно втягивали воздух. Он рвался вперед, вилял от возбуждения хвостом, но при этом поглядывал на Мищенко. Тот сдерживал его, натягивая поводок, и привычными словами обрывал собаку.
— Ты смотри мне, ишь негодный парень!
После такого окрика Черня ненадолго успокаивался и послушно шел вперед. Вскоре он подвел нас к реке. Мы перешли ее и, выйдя на берег, свернули влево по звериной тропе. Мое любопытство зашкаливало. Я не отрывал глаз от Черни, восхищаясь его работой. У небольшого ключа собака задержалась. Подняв морду, она с долгим вздохом потянула воздух и тут же рванула в сторону.
— Держи! — шепнул Прокопий.
Мищенко до хрипоты натянул поводок, и после тихого, но грозного внушения Черня затих. А я стоял и не понимал, что происходит. Совсем близко послышался треск — кто-то ломал лес.
— Медведь? — обратился я к промысловикам.
Но Прокопий ничего не ответил. Он передал мне поводок Лёвки, снял с плеча берданку и знаком показал следовать за ним. Близился вечер. По небу ползли клочья облаков. По тайге шумели последние не опавшие листья берез. Крадучись, мы вышли на стрелку и, подобравшись к обрыву, замерли, прислушиваясь. Кто-то бросился в чащу, потом послышался протяжный стон и какая-то возня. Что же это могло быть? Не в силах больше сдерживать любопытство, мы привязали собак и осторожно поползли вперед.
И тут моим глазам предстало необычайное зрелище. Буквально в ста метрах от нас, на маленькой полянке у ручья, дрались два могучих лося. Сцепившись рогами, они с чудовищной силой напирали друг на друга. Из-под их копыт летели комья земли, с треском ломались кусты, а оба зверя громко и тяжело стонали. Это была не просто схватка, а бой не на жизнь, а на смерть. Грохот, треск, стук рогов наполняли всю долину. Борьба с каждой минутой становилась все ожесточеннее.
Мое внимание привлекло одно обстоятельство: один из лосей был заметно крупнее и сильнее другого. Он легко отбивал атаки противника, сам ловко нападал и, словно шутя, иногда отступал. Меньший бык был слабее и уже имел несколько ран. Неудачи, видимо, сильно озлобили его. Он торопился, спотыкался, стонал, но не сдавался. А на краю поляны, прикрываясь кустами, стояла самка. Не отводя глаз, она следила за поединком. И каждый раз, когда драка достигала пика ярости, ее охватывало беспокойство. Она вытягивала шею, настораживала уши и мотала своей неуклюжей головой.
Так проходили минута за минутой. Быки, эти лесные великаны, дрались не щадя себя. Но вот наступила развязка. Меньший лось стал явно сдавать. Он ослаб и почти перестал нападать, но какая-то внутренняя сила все еще заставляла его сопротивляться. Из кустов к дерущимся вышла самка. И крупный зверь с новой яростью обрушился на противника. Он вытеснил его с поляны и, напирая изо всех сил, стал теснить к ручью. Отступая, побежденный валил молодой лес, ломал подлесок, почти падал на землю.
Мы приподнялись и, забыв об осторожности, подошли к самому краю обрыва. Бой приближался к концу. Большой лось сильным ударом сбил противника с ног, но сам, поскользнувшись, упал на колени. И в этот миг меньший зверь ловким прыжком рванулся в сторону и со всего размаха вонзил острые концы своих рогов в бок соперника. Тот вздыбился, отчаянно мотнул головой и с страшным ревом рухнул на землю.
Не успели мы опомниться от такой неожиданной развязки, как на поляне вдруг залаяли наши собаки, сорвавшиеся с привязи. В березняке уже не было ни самки, ни ушедшего за ней победителя.
Мы подошли к поверженному зверю. Земля вокруг была изрыта и истоптана, повсюду валялись клочья шерсти, кругом был поломан молодняк. Лёвка со злобой трепал шерсть на спине лося, а Черня пытался добраться до его морды. Лось с большим трудом приподнимал голову, отмахивался от Черни и пытался сбросить Лёвку со спины. Перед нами лежал настоящий лесной великан, зверь необыкновенной силы и красоты. Его могучие ноги, с легкостью носившие его по лесным чащам и болотам, теперь беспомощно лежали на траве. Тяжелые, ветвистые рога клонили его голову к земле, а из глубоких ран на боку сочилась темная кровь.
При нашем появлении зверь даже не попытался встать и не выказал страха. Он тяжело дышал, борясь со смертью. В этот момент из-за туч выглянуло солнце и осветило поляну своими ласковыми лучами. Мы стояли молча, каждый по-своему переживая трагедию этого великана. И вдруг лось, словно разбуженный солнцем, медленно приподнял голову и посмотрел на нас своими большими, выразительными черными глазами. По его морде от глаз к подбородку текли две мокрые полосы. Он смотрел на нас, и капля за каплей из его глаз катились слезы. Умирая, бык плакал.
Я взглянул на своих спутников. За их плечами были сотни добытых зверей, десятки медвежьих берлог, риск и отвага. Но слезы этого зверя словно стерли с их лиц все прошлое. Они стояли перед плачущим лосем притихшие, приниженные, охваченные щемящим чувством жалости. Зверь медленно опустил голову, глубоко вздохнул, вытянулся и затих… затих навсегда.