Лиссабон, январь 1496 года.
Год вступил в свои права под знаком подготовки к новым экспедициям. После плавания Бартоломеу Диаша¹ вокруг Мыса Бурь² сомнений не оставалось — путь в Индию открыт. Теперь нужно было пройти по нему до конца. В королевских доках кипела работа, сколачивались корпуса новых, более крепких нау; в тайных кабинетах при дворе шли бесконечные совещания моряков, картографов и купцов, прозванные в узких кругах Советом по делам Индии. Король Мануэл, носивший уже в кулуарах прозвище Счастливый, бредил не только славой, но и пряностями, шелками, невиданными богатствами. Португалия, затаив дыхание, готовилась к прыжку через край известного мира.
В этой атмосфере всеобщего устремления вдаль, жизнь в доме мессира Пьера текла тихо и уединенно. Сесиль Леруа, физически свободная, все ещё оставалась пленницей в лабиринте собственных воспоминаний.
Диогу ди Алмейда навестил её в один из таких серых дней. Юноша вошёл без лишнего шума, его тёмное платье сливалось с сумеречным светом комнаты. При виде Диогу Сесиль, сидевшей у холодного камина с книгой, которую она не читала, лишь слегка выпрямила спину.
— Сеньор Диогу.
— Мадемуазель Леруа, — он склонил голову в почтительном, но не церемонном поклоне. — Прошу прощения за вторжение. Но я принёс вам некоторые известия.
— Ваша просьба выполнена в полной мере. Мария освобождена из-под стражи и с надежными людьми, отправлена в одно из наших поместий в Алентежу. Там её ожидает достойное содержание и полная безопасность. Ни один суд, ни светский, ни церковный, не коснётся её более. Вы можете быть абсолютно уверены в её благополучии.
Сесиль закрыла глаза на мгновение, и напряжение, копившееся в её груди неделями, чуть ослабло.
— Благодарю вас, сеньор. От всего сердца.
— Благодарность не требуется, — мягко возразил он. — Это был долг чести. Теперь же нам следует подумать о вашем отъезде. Корабль под французским флагом, который должен доставить вас в Ла-Рошель, задерживается. Шторма в Бискайском заливе не утихают. Капитан говорит о двух, а то и трёх неделях задержки.
— Три недели, — проговорила Сесиль наконец, и в её голосе прозвучала не досада, а глубокая, беспросветная усталость. — Что я буду делать здесь все эти дни?
— Именно об этом я и хотел поговорить, — сказал Диогу, и его тон стал ещё более вдумчивым, осторожным. — Я понимаю ваше… отвращение ко всему, что связано с этим местом. Я слышал от ваших друзей, вы отказались даже прикасаться к карандашу. Прошу вас, не воспринимайте мои слова как упрёк, но… разве это не означает предоставить им полную победу?
Сесиль подняла на него глаза. В них не было гнева, лишь горькое недоумение.
— Победу? Они отняли у меня всё, сеньор. Мои рисунки, мою свободу, мою веру в справедливость. Они едва не отняли жизнь. О какой победе вы говорите?
— Они отняли бумагу и навязали вам свой страх, — ответил он тихо, но твёрдо. — Но они не смогли отнять вашу способность видеть мир и передавать его суть. Отказываясь от этого дара, вы словно соглашаетесь с их приговором: что ваше искусство и впрямь было недостойным, греховным. Вы хороните творца в себе собственными руками. И это, простите мне мою прямоту, является капитуляцией.
Он помолчал, давая ей осмыслить сказанное, а затем, сделав лёгкий шаг вперёд, заговорил с новой, странной убеждённостью.
— Позвольте предложить вам иной путь.
Сесиль насторожилась, её взгляд стал пристальным.
— Я слушаю, сеньор.
— В королевском дворце работает недавно созданный кабинет, названный Советом по делам Индии. Туда доставляют все сведения: отчёты капитанов, расчёты картографов, эскизы предполагаемых маршрутов. Их главный инструмент — карта. Но карты эти прилично устарели. В этом деле нужна кристальная ясность и безупречная точность. — Он пристально смотрел на неё. — Я могу добиться, чтобы и вам доверили, помимо других картографов, создать две такие карты: известного мира по последним данным и владений Португалии. Это будет не искусство в привычном вам смысле. Я говорю о профессиональной форме чертежа. Но чертежа, сделанного рукой, которая видит не только линии, но и их характер, их вес, их историю.
Юноша увидел в её глазах изумление, и поспешил добавить:
— Представьте. Ваша рука, та самая, которую они объявили орудием греха, определит на королевском пергаменте очертания империи, границы их амбиций. Ваш взгляд, ваше понимание формы и пространства, лягут в основу расчётов, которые решат судьбу экспедиций, и главное людей. Они будут пользоваться этим, строить на этом свои планы, даже не подозревая, чьё видение мира перед ними. Это будет ваш тихий, неопровержимый ответ. Ваша подпись на странице их истории.. Весомое свидетельство того, что вы были здесь. И вы покинете Португалию, оставив след, который им не стереть.
Сесиль не сводила глаз с Диогу. В её душе шла борьба: усталость и желание забыть всё столкнулись с задетой гордостью и тем самым, неугасимым внутренним зовом, что когда-то заставлял её хвататься за уголь, чтобы запечатлеть ускользающую красоту мира.
— Они никогда не согласятся на это, — наконец выдохнула девушка.
— Речь идет о необходимости— уверенно парировал Диогу. — Ваша задача — лишь в одном: сможет ли ваша рука превратить хаотичные заметки моряков в рабочую карту. Ди Алмейда выдержал паузу, прежде чем задать последний, решающий вопрос:
— Так что вы выбираете, мадемуазель Леруа? Три недели ожидания, в течение которых стены этой комнаты будут давить на вас всё сильнее? Или три недели работы, которая станет самым значимым рисунком в вашей жизни?
Сесиль отвела взгляд, её пальцы сжали складки платья. Она смотрела в пустой камин, но видела, должно быть, иное: не пламя, а бескрайние синие пространства на пергаменте, береговые линии, ещё не нанесённые чернилами.
— Мне понадобятся лучшие источники, — сказала она тихо, но чётко. — Всё, что у вас есть. Карты, портуланы³, судовые журналы. И разумеется, помощь и консультация мореплавателя, без которой мне не обойтись.
На сей раз на лице Диогу появилась сдержанная улыбка облегчения и уважения.
— С завтрашнего дня вы начнете работу.
*****
Nós, El-Rei Dom Manuel [Мы, Король Сеньор Мануэл]
Для блага Наших дел в Индии и успеха мореплавания приказываем собрать Совет в Нашем дворце Алкасова в Лиссабоне, в последний понедельник января сего 1496 года.
На Совет сей явиться должны:
– Дон Афонсу ди Алмейда, Наш советник.
– Капитан Бартоломеу Диаш.
– Капитан Перу да Ковильян.
– Магистр Дуарте Пашеку, картограф.
– А также лица от верфей и торговых домов, причастные к снаряжению.
На Совете надлежит:
1. Рассмотреть и утвердить к использованию точную карту африканского побережья, составленную по новейшим данным.
2. Определить состав, снаряжение и путь новой экспедиции к берегам Индии.
3. Составить подробную смету всех расходов.
Каждому необходимо явится со всеми имеющимися у него картами, журналами и расчётами.
Дано в Нашем городе Лиссабоне, 11 января 1496 года.
*****
Местом работы стало небольшое помещение на втором этаже дома, смежного с дворцовым комплексом. Комнату предоставил старый учитель математики и навигации, член Кабинета, дон Гашпар, чьи глаза, выцветшие от постоянного вглядывания в таблицы и чертежи, светились одобрением при виде её аккуратной работы. Здесь стоял большой дубовый стол, на котором уже лежали свёртки пергамента высокого качества, баночки с тушью, набор циркулей и угольников, и серебряный штифт для прочерчивания едва заметных, направляющих линий.
В этот дом, под предлогом подготовки к новой экспедиции, Диогу организовал доступ для Сесиль. Сюда же, время от времени, без предупреждения, заходил знаменитый мореплаватель Бартоломеу Диаш.
Первые дни ушли на изучение. Сесиль погрузилась в мир, столь же сложный и чуждый, как подземелья инквизиции, но освещённый светом разума, а не факелом беззакония. Перед ней лежали портуланы — навигационные карты, испещрённые розами ветров и сеткой румбов. Лежали копии судовых журналов, где кривым, торопливым почерком капитаны отмечали: «Сильный встречный ветер от норд-оста… течение несёт к югу сильнее, чем показывали расчёты… у берега замечены подводные камни…». Были там и сухие отчёты, составленные учёными мужами Кабинета Индии, где живой страх шторма и радость от открытой бухты превращались в колонки цифр и градусы широты и долготы.
Диаш, зайдя в первый раз, долго и молча стоял возле стола, наблюдая, как девушка сопоставляет два разных портулана одного и того же участка берега, где линии расходились на ширину пальца.
— Здесь, — сказал моряк коснувшись пергамента заскорузлым пальцем чуть выше мыса, — берег отходит на запад сильнее, чем на старой карте. Там песчаная отмель. Мы сели на мель на обратном пути. С большим трудом снялись с нее. Вот эта линия вернее.
Его замечания всегда были такими: конкретными, лишёнными эмоций, но несущими в себе груз личного, часто горького опыта. Он не говорил о вере, грехе или спасении души. Он говорил о материи мира, которую постигал в своих плаваниях.
— Ветер здесь, у Канарских островов, — пояснял он в другой раз, — ведёт себя коварно. Днём дует с моря, ночью — с суши. Если положиться на дневные наблюдения, ночью тебя выбросит на скалы.
— А как это лучше нанести на карту? — спросила Сесиль, впервые за долгое время чувствуя не раздражение, а профессиональный интерес.
— Стрелками, — пожал плечами Диаш. — Или пометкой на полях. Главное, чтобы тот, кто будет читать, понял: здесь нельзя терять бдительность. Карта — это не картина. Она должна предупреждать.
Эти слова стали для неё откровением. Её преследовали за попытку познать красоту Божьего мира, увиденную в изгибе спины или игре света на воде. А эти люди — Диаш, старый дон Гашпар, безымянные капитаны из отчётов — каждый день рисковали жизнью, чтобы познать законы этого мира: характер ветра, норов течения, обманчивую игру света на горизонте, способную заманить на мель. Их знание было не менее возвышенным, но беспощадно практичным. И в нём было то же благоговение перед творением, но выраженное не в восторженном взгляде, а в точной, выверенной линии, способной спасти жизни.
Работа стала для Сесиль лучшей лечебной терапией. Девушка с радостью занималась чертежами. Её рука, помнившая невесомый, летящий штрих угля, теперь училась новому языку. Она брала серебряный штифт и, едва нажимая, прочерчивала на пергаменте тонкую, как паутина, направляющую. Потом брала тончайшую кисть и, сверяясь с записями, выводила тушью береговую линию. Не думая о её красоте, а думая о её точности. Линия Африки под рукой Сесиль росла медленно и кропотливо. Здесь, у мыса Доброй Надежды, Сесиль оставила больше свободного пространства, отметив стрелкой мощное течение, огибающее мыс. Атлантика на её карте переставала быть синим пятном украшения. Она становилась сетью путей и ловушек, силовым полем ветров и течений. Рука, помнившая изгиб плеча, теперь выверяла градусы широты, нанесённые по краям листа.
Иногда её взгляд задерживался на названиях. Мыс Бурь. Мыс Доброй Надежды. Сесиль думала не о кораблях, что обогнут их. Она думала о том, что в душе человека тоже существуют свои «мысы страха», «бухты надежды», не нанесённые на карту течения отчаяния, способные унести в неизвестность. В этих строгих линиях, в этой обстановке не было места тому липкому страху, который она испытывала в камере. Здесь царила холодная, почти священная точность.
Однажды, когда Сесиль заканчивала прорисовывать залив, где Диаш отметил безопасную стоянку, в дверь постучали. Вошёл сам знаменитый мореплаватель. Без лишних вопросов подошёл к столу и долго смотрел на почти готовую карту Африки. Его молчание было красноречивее любых похвал.
— Хорошо, — произнёс он наконец своим низким, хрипловатым голосом. — Видно, что вы обладает даром мастера. И точным глазом. — Он указал на едва заметный изгиб берега южнее Конго. — Здесь… я бы сделал линию чуть плавнее. Течение вымывает песок, берег отступает. Там находится не скала, а песчаный обрыв. Для штурмана это будет ценной информацией.
Сесиль кивнула, взяла нож и аккуратно соскоблила крошечный участок ещё не до конца высохшей туши, чтобы поправить линию.
Работа подходила к концу. На большой карте мира обширные пространства внутренних материков и далёкого запада оставались белыми, украшенными лишь диковинными, взятыми из старых легенд рисунками драконов и фантастических существ — ей позволили оставить это, как дань традиции⁴. Но береговая линия от Лиссабона до мыса Доброй Надежды, острова Атлантики, очертания Европы — всё это было сделано исходя из последних данных о земном шаре. Сесиль положила последний штрих — маленькую, аккуратную розу ветров в углу — и отложила кисть. Руки не дрожали. В душе была не радость завершения, а глубокая, усталая ясность. Работа была сделана и её тихий ответ готов.
Алексей Андров. 13-я глава книги "Художница из Руана"
Друзья, напишите, будет ли интересно прочитать продолжение?
Сноски к главе 13-й
¹ Бартоломеу Диаш (ок. 1450 — 1500) — португальский мореплаватель. В 1488 году возглавил экспедицию, которая впервые обогнула южную оконечность Африки, открыв проход из Атлантического океана в Индийский. Этот мыс он назвал Мысом Бурь, но король Португалии Жуан II переименовал его в Мыс Доброй Надежды, увидев в открытии путь к долгожданным берегам Индии.
² Мыс Бурь — первоначальное название, данное Бартоломеу Диашем южной оконечности Африки после тяжелейшего шторма, который его экспедиция пережила в тех водах. Переименование в Мыс Доброй Надежды отражало стратегические надежды португальской короны на открытие морского пути в Индию.
³ Портуланы (портоланские карты) — морские навигационные карты, получившие широкое распространение в Европе с XIII века. Их отличительной чертой является наличие розы ветров и сети румбов (направлений) — линий, расходящихся от центров ветровых роз, которые помогали прокладывать курс.
⁴ Заполнение неизвестных областей (terra incognita) фантастическими существами было общепринятой картографической традицией эпохи. Это служило одновременно условным обозначением неисследованных или опасных территорий, способом избежать «пустоты» на карте.