— Я подам заявление в полицию. Завтра же.
— Думаешь, поможет?
— Не знаю. Но молча сидеть и ждать не буду.
Нина Павловна кивнула.
— Я дам показания. Расскажу всё, что знаю. Имена, даты, суммы.
— Вы понимаете, что это значит? Вы будете свидетельствовать против родного брата.
Свекровь долго смотрела на неё, и Марина впервые увидела в этих глазах не холод и не осуждение — боль. Настоящую, глубокую боль.
— Я должна была защитить семью. Вместо этого я её разрушила. Пора исправлять ошибки.
Звук открывающейся двери заставил их обеих вздрогнуть. В коридоре послышались шаги, и через секунду на пороге кухни появился Виктор. Он замер, увидев Марину. На лице отразилось столько чувств сразу — надежда, страх, радость, вина, — что она невольно отвела взгляд.
— Ты? Ты вернулась? — спросил он хрипло.
— Я приехала поговорить с твоей матерью.
— О чём?
Марина и Нина Павловна переглянулись.
— Садись, сынок, — сказала свекровь. — Нам нужно кое-что тебе сказать.
Виктор слушал молча. Сидел за столом, сцепив руки, и не поднимал глаз. Нина Павловна говорила — повторяла то, что уже рассказала Марине. Про детство, про клятву защищать брата, про то, как уговорила сына вложить деньги. Когда она закончила, в кухне повисла тяжёлая тишина.
— Почему ты не сказала раньше? — наконец спросил Виктор. Голос его звучал глухо, надломленно. — Про заявление в полицию три года назад. Почему молчала?
— Я думала, это ошибка. Что Бориса оклеветали.
— Ты думала?
Он поднял голову, и Марина увидела в его глазах то, чего никогда раньше не видела, — гнев на мать.
— А я, значит, должен был просто верить. Вкладывать деньги, врать жене и не задавать вопросов?
— Сынок...
— Не называй меня так!
Виктор ударил ладонью по столу. Чашки подпрыгнули, Нина Павловна вздрогнула.
— Я взрослый мужчина. У меня семья, сын. А ты обращаешься со мной, как с ребёнком.
— Всю жизнь обращалась.
— Я хотела как лучше.
— Лучше?
Он вскочил, опрокинув стул.
— Из-за твоего «лучше» мы потеряли все деньги. Из-за твоего «лучше» моя жена ушла из дома. Из-за твоего «лучше» я чувствую себя последним идиотом.
Марина молча наблюдала за этой сценой. Впервые за двадцать лет Виктор кричал на мать. Впервые выплёскивал то, что копилось годами.
— Ты всегда решала за меня! — продолжал он, расхаживая по кухне. — Какую профессию выбрать, на ком жениться, как воспитывать ребёнка?
— И я слушался. Как дурак слушался, потому что ты — мама, ты знаешь лучше.
— Виктор, успокойся, — попыталась вмешаться Марина.
— Нет.
Он повернулся к ней.
— Нет, Марина, не буду успокаиваться. Ты должна это услышать. Ты думаешь, я не понимал, что делаю? Думаешь, мне легко было врать тебе каждый день?
— Тогда почему врал?
— Потому что боялся. Боялся признаться, что снова облажался. Что не могу найти нормальную работу, не могу обеспечить семью, не могу быть тем мужчиной, которого ты заслуживаешь.
Его голос сорвался. Виктор отвернулся к окну, плечи затряслись. Нина Павловна сидела неподвижно, бледная как полотно. По щекам текли слёзы, но она не пыталась их вытереть.
— Я виновата, — прошептала она. — Во всём виновата. Хочешь, выгоню меня. Вернусь к себе, буду жить одна. Как-нибудь справлюсь.
— Мама, ты не можешь жить одна, — устало сказал Виктор, не оборачиваясь. — У тебя был инсульт.
— Значит, в интернат. Или в дом престарелых.
— Прекрати.
Марина смотрела на них — на мужа, застывшего у окна, на свекровь, жавшуюся на стуле, — и чувствовала, как что-то меняется внутри неё. Злость, которая жгла последние дни, постепенно отступала. На её место приходило другое — усталость, горечь и странное понимание. Они все были виноваты. И все жертвы. Нина Павловна — жертва своего прошлого, своей слепой любви к брату. Виктор — жертва собственной неуверенности и маминого влияния. Даже она, Марина, разве не убегала от проблем в работу, вместо того чтобы разговаривать с мужем?
— Хватит, — сказала она вслух.
Оба повернулись к ней.
— Хватит искать виноватых. Деньги потеряны. Борис сбежал. Теперь нужно думать, что делать дальше.
— Что тут думать? — горько спросил Виктор. — Мы разорены.
— Мы живы. У нас есть квартира, есть работа — моя работа. Есть Димка, который, кстати, приезжает завтра. Это не конец света.
— Марина права, — тихо сказала Нина Павловна. — Нельзя сдаваться.
Виктор обернулся.
— Легко тебе говорить. Это не ты будешь объяснять сыну, почему его родители врали друг другу.
— Мы объясним вместе, — сказала Марина. — Все трое. Без вранья, без оправданий. Расскажем, как есть.
— Он нас возненавидит.
— Может быть. А может, поймёт. Димка взрослый. Умнее нас в его возрасте, это точно.
Она подошла к Виктору, встала рядом — не прикасаясь, но близко.
— Я не готова простить, — сказала она тихо. — Пока не готова. Но я готова попробовать разобраться.
Он посмотрел на неё с такой болью и надеждой, что сердце сжалось.
— Ты вернёшься домой?
— Не сегодня. Но завтра, когда приедет Димка, — да. Нам нужно быть вместе, когда будем с ним разговаривать.
Виктор кивнул. Протянул руку, словно хотел коснуться её плеча, но остановился на полпути.
— Спасибо.
— Не благодари. Ещё ничего не закончилось.
Утром Марина поехала в полицию.
Написала заявление, приложила всё, что нашла Татьяна: статьи, документы, информацию о предыдущем деле. Дежурный следователь — усталый мужчина с седыми висками — выслушал её без особого энтузиазма.
— Таких дел у нас десятки, — сказал он, листая бумаги. — Финансовые пирамиды, инвестиционные схемы. Люди несут деньги непонятно кому, а потом удивляются.
— Вы будете искать этого человека?
— Будем. Но не обещаю быстрого результата. Такие типы обычно хорошо прячутся.
— А деньги? Есть шанс вернуть?
Следователь пожал плечами.
— Если найдём, если арестуем, если докажем вину, если у него останется что-то на счетах. Много «если».
Марина вышла из отделения с тяжёлым сердцем. Чего она ожидала? Что полиция бросит все дела и кинется искать мошенника, укравшего 120 тысяч? Для них это мелочь. Рутина. Для неё — все сбережения семьи.
Димка приехал вечером. Марина встретила его на вокзале — высокий, нескладный, с рюкзаком за плечами. Увидев мать, он заулыбался, но тут же посерьёзнел.
— Привет, мам. Ну, что там у вас?
— Дома расскажем.
В машине они почти не разговаривали. Димка смотрел в окно, Марина вела машину, стараясь не думать о предстоящем разговоре.
Дома их ждали Виктор и Нина Павловна. Свекровь приготовила ужин — впервые за всё время, что жила с ними. Стол был накрыт в гостиной по-праздничному, с хорошей посудой.
— Бабуля!
Димка обнял Нину Павловну, потом отца.
— Пап, ты похудел.
— Есть немного.
Они сели за стол, но есть никто не начинал. Все понимали: сначала разговор.
— Ну?
Димка посмотрел на родителей.
— Я слушаю.
И они рассказали. По очереди, дополняя друг друга. Виктор — про потерянную работу, про отчаяние, про предложение бабушкиного брата. Нина Павловна — про своё детство, про слепую веру в Бориса, про то, как уговаривала сына. Марина — про три работы, про подслушанный разговор, про уход к Татьяне.
Димка слушал молча.
Лицо его было непроницаемым — совсем как у отца, когда тот скрывал эмоции.
— Сто двадцать тысяч, — сказал он наконец. — Это же… Это были деньги на мой день рождения?
Марина кивнула.
— В том числе.
— И на ремонт машины?
— Да. И вообще все накопления.
— Все.
Димка откинулся на спинку стула.
— Круто. Просто круто.
— Сынок, — начал Виктор.
— Подожди, пап. Дай переварить.
Димка закрыл глаза. Помассировал переносицу — жест, удивительно похожий на Маринин.
— То есть вы меня полгода обманывали. Говорили, что всё нормально. А сами?
— Мы не хотели тебя расстраивать, — сказала Марина.
— А теперь не расстраивать — это как? Узнать, что родители врали, что бабушка втянула папу в аферу, что мама ушла из дома. Это, по-вашему, не расстройство?
Голос его сорвался. Марина увидела, что сын изо всех сил сдерживает слёзы.
— Я же звонил каждую неделю. Спрашивал, как дела. И каждый раз слышал: «Всё отлично, сынок, не волнуйся, учись». А вы тут? Вы тут разваливались на части. И мне ни слова.
— Мы хотели защитить тебя, — тихо сказал Виктор.
— От чего? От правды?
Димка покачал головой.
— Я не ребёнок, пап. Мне девятнадцать. Я мог бы помочь. Мог бы взять подработку, присылать деньги.
— Ты должен учиться.
— Я должен быть частью этой семьи. А вы меня исключили. Решили всё сами, наломали дров и только потом позвонили.
Он встал, прошёлся по комнате. Остановился у окна — в точности на том месте, где обычно стояла Марина.
— Знаете, что самое обидное? Не деньги. Деньги — ерунда, заработаем. Обидно, что вы мне не доверяли. Не ты, пап. Не ты, мам. Даже ты, ба!
Нина Павловна всхлипнула.
— Прости, внучек.
— Я прощу. Потом. Сейчас мне нужно...
Он недоговорил, махнул рукой.
— Пойду пройдусь. Не ищите.
Дверь за ним закрылась. Марина хотела броситься следом, но Виктор остановил её.
— Дай ему время. Он вернётся.
продолжение