В нашей районной газете жизнь течет по строгому графику: правка полос, запах типографской краски и бесконечный поток мелких заказов. Когда моя коллега из отдела сувенирной продукции ушла в отпуск, её обязанности легли на мои плечи. Сублимационная печать — дело нехитрое: переносишь картинку на кружки, тарелки или фотокамни. Работа механическая, почти медитативная.
Был душный, тягучий вторник. В кабинет вошли двое: пожилая женщина с потухшим взглядом и молодая девушка с ребенком. Женщина дрожащими руками достала из сумки старый конверт, а из него — обычную бумажную фотографию.
— Это мой сын, Толя, — тихо сказала она. — Можно его фото на кружки перенести? Нам нужен сервиз. Двенадцать штук.
Я взглянула на снимок. Обычный парень, лицо простое, даже доброе, но взгляд… какой-то колючий, неуютный. Казалось, он смотрит не в объектив, а куда-то сквозь него, с явным неодобрением.
— Конечно, сделаем, — ответила я, принимая заказ. — Завтра к полудню будет готово.
Когда они ушли, я принялась за работу. Отсканировала фото, закинула в Фотошоп. Подправила яркость, выставила размер. На одном листе бумаги для сублимации помещается три заготовки. Я отправила на печать четыре листа, чтобы сразу закрыть весь заказ, и со спокойной совестью вышла на крыльцо покурить.
Вернувшись, я замерла у принтера. На всех четырех листах, поперек каждого изображения, от груди до самого низа живота, шла жирная, угольно-черная полоса. Она не была похожа на обычный системный сбой — краска легла плотно, с каким-то рваным, неровным краем.
«Техника капризничает», — подумала я. Почистила дюзы, прогнала тест печатающей головки, перезагрузила компьютер. Снова пустила файл в работу.
Результат заставил меня вздрогнуть. Полоса не исчезла. Она стала шире, чернее, и теперь казалось, что она буквально «разрезает» фигуру парня надвое.
Заглянули коллеги из соседнего отдела.
— Ого, ну и брак, — присвистнул наш верстальщик. — Слушай, выглядит жутко. Как будто ему живот вспороли.
Я занервничала. Попробовала распечатать другое фото — пробный пейзаж для календаря. Принтер выдал идеальную картинку, цвета сочные, никаких полос. Снова ставлю Толю — и снова эта черная рваная рана через весь лист.
Я перешла в другой кабинет, к черно-белому лазернику. Но стоило файлу выйти из печати, как я почувствовала холодок между лопатками: на сером фоне четко проступила всё та же борозда. К вечеру ситуация стала совсем абсурдной. Принтер начал «сходить с ума»: краска не просто ложилась полосой, она начала заливать изображение, стекая по бумаге густыми, почти осязаемыми каплями, напоминающими несмываемую грязь или… что-то похуже.
Весь стол был залит чернилами, пачка дорогой бумаги уничтожена. Я сдалась и пошла к начальнику. Мы решили вернуть деньги — было ясно, что заказ проклят или техника требует серьезного ремонта.
На следующее утро пришла та самая женщина. Мне было неловко, я начала сбивчиво объяснять про поломку принтера, про странный брак. Чтобы не быть голословной, я выложила перед ней стопку испорченных листов.
Увидев их, женщина медленно опустилась на стул. Она не злилась. Она побледнела так, что стала одного цвета с бумагой. Мы наперебой бросились предлагать ей воду, кто-то принес валерьянку.
— Не мучайте технику, дочка, — прошептала она, глядя на черные полосы, разрывающие изображение её сына. — Толя мой… он ведь при жизни фотографироваться ненавидел. Всю жизнь от камер закрывался, сердился. Это вот — единственное фото, которое мы чудом сделали. А полгода назад его убили. Ночью напали, изверги. Деньги искали, а нашли только его… В живот ножом истыкали, живого места не оставили.
В кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудит люминесцентная лампа.
— Я ведь этот сервиз хотела родственникам раздать, — продолжала она, поглаживая пальцем черную отметину на бумаге. — Чтобы помнили. А он, видать, и мертвый не хочет, чтобы на него пялились. Протестует Толя. Не дает на себя смотреть.
Она отказалась от денег за бумагу, забрала оригинал фото и тихо ушла. Больше мы её не видели.
Принтер на следующий день заработал как часы. Никаких полос, никаких сбоев. Но каждый раз, когда мне приносят на печать портреты, я внимательно вглядываюсь в глаза людей на фото. И если мне кажется, что взгляд у них слишком тяжелый и недобрый, у меня начинают подрагивать руки. Ведь техника, как оказалось, чувствует гораздо больше, чем мы привыкли думать.