Слухи о заброшенном оазисе ходили давно. Его называли «Вади аль-Хая», что можно перевести и как «Долина жизни», и, с некоторой иронией, как «Долина змей». Старики в стойбище говорили о нём неохотно, короткими, обрывистыми фразами. «Там были сады», - бормотал один. «Там пропала вода», - добавлял другой, избегая встречи глазами. А самый древний дед, кожа которого напоминала пергамент, однажды за ужином, глядя на пламя костра, произнёс загадочную фразу: «Там осталась тень. Она не ушла с людьми».
Эти слова засели мне в голову колючкой. Не страх, а жгучее любопытство тянуло меня туда. Салим отмахивался от моих расспросов, как от надоедливой мухи: «Заброшенные места как старые раны - их лучше не тревожить. В них селится не память, а забытьё». Но однажды, после того как я в который раз завела разговор о Вади аль-Хая, он вздохнул с таким видом, будто решился на что-то нелепое и неизбежное.
- Хорошо. Но только мы с тобой. И только на один день. Чтобы ты утолила свой городской голод по призракам. И чтобы потом спала спокойно.
Дорога заняла полдня на верблюдах. Чем ближе мы подъезжали, тем больше меня охватывало странное чувство. Это была не тишина пустыни - живая, наполненная шорохами и дыханием. Это была глухота. Даже ветер, долетавший сюда, казалось, терял голос, бесшумно скользя между высохшими стволами пальм.
Оазис предстал перед нами как мираж наоборот: вместо ожидаемой зелени - серо-жёлтые скелеты. Ряды финиковых пальм стояли мёртвыми, почерневшими обелисками. Каменные основания домов, сложенные без раствора, угадывались под слоем песка, как обнажённые кости древнего зверя. Воздух пах не сыростью, а пылью, горячим камнем и чем-то ещё сладковатым и тленным, как запах засохшего цветка, забытого в книге.
Мы медленно въехали в самое сердце долины. В центре когда-то бил источник, теперь это была лишь чаша из потрескавшегося камня, наполненная песком и осколками. Я сошла с верблюда, и песок хрустнул под ногами с неожиданно громким, кощунственным звуком. И тут я её увидела.
Тень.
Она сидела в глубокой нише разрушенной стены, под сенью единственной уцелевшей, но полузасохшей акации. Это был не призрак в простыне. Это был человек. Или то, что от него осталось. Одетый в лохмотья когда-то белого балахона, он был так худ, что казалось, кожа просто обтягивает кости. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном, но я чувствовала на себе пристальный, не мигающий взгляд. В руках, похожих на птичьи лапы, он держал длинный, обточенный ветром посох.
Салим замер. Я видела, как напряглись мышцы на его спине. Он сделал медленный, почти церемониальный шаг вперёд и поднял руку в традиционном бедуинском приветствии: «Ас-саляму алейкум».
Из глубины капюшона послышался голос. Он не был ни старым, ни молодым. Он был похож на скрип сухого дерева на ветру, лишённый всяких эмоций.
- Аль-валейкум ас-салям. Ты пришёл за водой? Её здесь нет. Она ушла. Забрала с собой всё. Даже звуки.
- Мы пришли… посмотреть, - осторожно сказал я, не в силах молчать.
Капюшон медленно повернулся в мою сторону. Мне показалось, что в его глубине что-то блеснуло. Два бледных огонька.
- Смотреть не на что. Только на то, что было. И на то, что осталось. Я остался.
Он назвал себя Хранителем. Хранителем Тени. Его история, которую он рассказывал отрывисто, как будто вспоминая давно заученные, но почти забытые слова, была простой и страшной. Он не был отшельником, ушедшим от мира. Он был последним. Когда вода начала уходить, а с ней и жизнь, жители собрали свои пожитки и ушли на новые земли. Его семья ушла тоже. Он, будучи мальчишкой, на спор или из упрямства, решил остаться «на час, чтобы попрощаться с домом». Но час растянулся. Он заснул под той самой акацией, а проснулся в абсолютной тишине. И понял, что не может уйти. Не потому что физически прикован. А потому что если он уйдёт, то некому будет помнить этот оазис таким, каким он был: шумным, зелёным, полным детского смеха и криков ослов. Кто-то должен был остаться с его памятью. Так он стал живым памятником самому себе.
- Но это же было много лет назад! - не удержалась я. - Ты не можешь… ты не мог…
- Время здесь течёт иначе, - прервал он меня своим скрипучим голосом. - Оно не линейно. Оно кружится, как песок в смерче. Иногда я мальчик, который только что остался. Иногда я старик, который всегда был здесь. А иногда я просто тень на стене. Самая упрямая из всех теней.
Салим, всё это время молчавший, наконец заговорил. Его голос был тихим и уважительным, как у врача у постели безнадёжного больного.
- Твоя семья… твой род. Они ищут тебя? Помнят?
Тень в капюшоне покачала головой.
- Они стали тенями в другом месте. Их память обросла новыми домами, новыми пальмами. Я стал для них легендой. «Мальчик, который потерялся в оазисе». Им легче так. А я… Я охраняю реальность. Ту, что была. Если я уйду, она рассыплется окончательно. Останется только вот это, - он махнул своей костлявой рукой вокруг, - пустота.
Наступила тягостная пауза. Я чувствовала, как меня охватывает смешанное чувство ужаса и бесконечной жалости. Этот человек (если это был человек) не был безумным. Он был заложником выбора, сделанного им самим или за него, но теперь ставшего его единственной сущностью. Он не ел, как мы едим, не пил, как мы пьём. Он, по его словам, «питался воспоминаниями о запахе мокрой земли после полива и вкусе спелых фиников».
Перед уходом, движимая необъяснимым порывом, я достала из своей сумки небольшую флягу с водой и связку свежих фиников, которые взяла с собой в дорогу. Я осторожно положила их на камень рядом с ним.
- Это… чтобы помнить было слаще, - пробормотала я.
Капюшон снова повернулся ко мне. На мгновение показалось, что под тканью дрогнули уголки губ в подобии улыбки.
- Спасибо. Но я уже не различаю вкусов. Только отголоски.
Мы уехали, когда солнце начало клониться к западу, окрашивая мёртвый оазис в кроваво-золотые тона. Я оглянулась на прощание. Тень всё так же сидела в своей нише, неподвижная, сливающаяся с камнем. Она была частью этого пейзажа, его заключительной, печальной точкой.
Обратную дорогу мы проделали почти без слов. Лишь у самого стойбища, когда вдали замаячили огоньки шатров и мы услышали знакомое блеяние Ягоды, Салим наконец нарушил молчание.
- Теперь понимаешь? Некоторые раны не заживают. Они просто становятся границей между «было» и «есть». А некоторые люди… Они становятся хранителями этой границы. Не из героизма. Из любви. Или из упрямства. Или потому, что больше не умеют быть ничем иным.
Больше я никогда не просилась в Вади аль-Хая. Но иногда, в особенно тихие ночи, когда ветер доносил до нашего стойбища запах далёкой, незнакомой пыли, я вспоминала Тень. И думала о том, что у каждого места, как и у человека, есть своя судьба. Одни уходят, оставляя после себя лишь лёгкий след на песке. Другие остаются, превращаясь в вечное напоминание о том, что даже у пустыни когда-то было сердце, и оно билось здесь, среди этих камней. И, наверное, пока там сидит Хранитель, это сердце, пусть и остановившееся, ещё не совсем мертво.
Оно просто ждёт. Хотя уже никто не знает, чего.
Поставь лайк и поделись ссылкой с друзьями, если понравилось. Подпишись на канал, чтобы не пропустить продолжение истории!