Малая родина у каждого своя. Для меня это не точка на карте, а целый мир — небольшая деревня, затерявшаяся среди полей и лесов. Там я родилась, там прошло моё детство, отлитое в солнечном блеске речной воды и пропахшее дымом бани.
Центром этого мира была наша тихая, сонная речка. Летом она была ласковой: мы целыми днями купались, загорали на теплом песке, ловили на удочку плотву, а потом, под присмотром старших, варили на костре дымящуюся, невероятно вкусную уху. Для нее мы приноси ли из дома кто картошку, кто крупу, кто лук. Но у речки был другой, грозный нрав. Весной, под первыми горячими лучами солнца, она сбрасывала с себя ледяные оковы и превращалась в бурлящий, ревущий поток. Начиналось половодье.
Мы, дети, с восторгом и страхом бежали смотреть на это буйство. Вода, темная и тяжелая, с рёвом ломала льдины, как спички, и медленно, неумолимо заливала бани и огороды нижней улицы. Особо отчаянные пацаны, к нашей зависти, катались на оторвавшихся льдинах, отталкиваясь шестами.
В тот год мы с двумя подружками - Таней и Верой - тоже решили испытать судьбу. Пока вода только подступала, мы, как заправские паромщики, подражая мальчишкам, прыгали с льдины на льдину, благополучно добрались от подружкиного дома до бани, которая, по деревенской традиции, стояла ближе к берегу речки. Забравшись на чердак, мы играли в свои незамысловатые игры, чувствуя себя отважными путешественниками на затерянном острове.
Но когда пора было возвращаться, мы оказались в осаде. Путь назад нам преградила вода. Холодные потоки яростно неслись, с грохотом ломая льдины. Вода уже подбиралась к самым стенам бани, разливалась поверх снежного покрова. Нас охватил леденящий страх. Не от холода, а от рева, от темнеющей воды, от невозможности преодолеть расстояния до дома. И от страшной мысли: никто из взрослых не знал, где мы. Это ловушка.
Но в нас, выросших в окружении старшей детворы, рассказов бабушек, наблюдений за бытом, жила деревенская смекалка. Мы вспомнили рассказ про то, как в старину сигналили дымом. Нужно было затопить баню! Хорошо, что взрослые всегда оставляли в ней щепки и лучину. Торопясь, пока вода не залила печку, мы с трудом разожгли огонь с помощью найденной бересты. Дым потянулся вверх. Забравшись повыше на чердак, мы принялись кричать что есть мочи, вкладывая в голоса весь свой ужас.
Родители были ещё на работе. Но дома у Тани оставался её дед, старый охотник с чутким слухом. Он услышал. Мы увидели, как он, не спеша, надел высокие болотные сапоги-заброды, взял длинную, крепкую жердь и пошел к нам напролом, через ледяную воду. Он не кричал, не ругался. Молча протянул нам «бревно спасения». Мы ухватились за него мертвой хваткой, и он, медленно отступая, вытащил нас, мокрых, дрожащих, на твердую землю.
До позднего вечера мы отогревались на огромной деревенской печке, сушили одежду и боялись. Боялись не столько пережитого, сколько грядущей расправы от родителей. Но дед Танин, насупив седые брови, только сказал: «Сидите тихо, грейтесь. Умными стали?» Он нас не выдал. К приходу взрослых одежда высохла, а на лицах были написаны невинность и покорность.
Расплатой за то приключение стал не родительский ремень, а глубокий, поселившийся внутри страх и понимание простой, суровой правды: с природой шутки плохи. Она может быть матерью, ласковой и щедрой. Но в одночасье стать стихией, перед которой ты — всего лишь промокшая до нитки девчонка на шаткой льдине. Этот урок, выученный на собственной шкуре у бушующей реки, малая родина дала мне на всю жизнь.