Есть у меня армейский вариант письма Ваньки Жукова, командира взвода из ЗабВО, на деревню дедушке Константину Макаровичу. На авторство не претендую, записал этот рассказ в 1988 году из устных перлов армейской изящной словесности.
/Чебурген/
Забытый округ, забытый лейтенант Ванька Жуков: Мечта о деревне и дедушке
Письмеца не надо, сало масло шли…
/Из армейского письма/
Не претендующий на авторство Чебурген
Ванька Жуков, четырежды лейтенант неполных 37 лет от роду, командир взвода одной из забытых богом частей Забайкальского военного округа, отданный в 14 лет в Суворовское училище, в ночь под Новый год, назначенный ответственным по роте, не ложился спать.
Дождавшись, когда горячо любимый личный состав улёгся по кроватям, он достал из шкафа в ротной канцелярии пузырёк с чернилами, ручку с заржавленным пером, недопитую чекушку, выщербленный гранёный стакан и хвост селёдки с сухарём, и, разложив перед собой измятый лист бумаги, махнув соточку и занюхав селёдочным хвостом, стал писать.
Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на портрет Генерального секретаря ЦК КПСС, по обе стороны которого тянулись полки суставами, и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на столе, а сам он сидел перед столом на колченогой табуретке.
«Милый дедушка, Константин Макарыч! –писал он. – И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Новым годом и желаю тебе всего от правления колхоза. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался».
Ванька перевёл глаза на тёмное окно, в котором мелькнула фигура дежурного по полку, и живо вообразил себе своего деда Константина Макарыча, служащего ночным сторожем на колхозной свиноферме.
Это маленький, тощенький, но необыкновенно юркий и подвижный старикашка лет 95-ти, с вечно смеющимся лицом и пьяными глазами.
Днём он спит на печи в своей покосившейся избе или балагурит с соседями.
Ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг свинофермы и бурчит что-то себе под нос. За ним, опустив голову, шагает его верный пёс Кабыздох. Этот Кабыздох необыкновенно почтителен и ласков, одинаково умильно смотрит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется. Под его почтительностью и смирением скрывается самое иезуитское ехидство. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в курятники украсть у соседа курицу. Ему уж не раз отбивали задние ноги, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал.
Ванька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать:
«Старые взводные надо мной насмехаются, посылают в соседнюю деревню за самогоном и велят красть у старшины тушёнку и сухари на закусь, а ротный бранится на чём свет стоит, бьёт за любой залёт чем попало и ставит в наряды через день. А еды нету никакой. Утром в офицерской столовой дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или борща, или мяса, то повара сами трескают. А спать мне велят в казарме, а когда солдаты напьются и буянят, я вовсе не сплю, а прячусь от них в каптерке за бушлатами. А вчера, дорогой дедушка, на строевой смотр я по ошибке вышел на линию командиров рот. Так ротный тыкал мне ржавым дулом в бок и орал: «Ты, пад-ла, меня тут уже 15-й год подсиживаешь!».
Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой, на деревню, нету никакой моей возможности... Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, увези меня отсюда, а то помру...
Ванька покривил рот, потёр своим чёрным кулаком глаза и всхлипнул.
«Я буду тебе за водкой бегать, – продолжал он, – в колхозе работать и огород копать, и крышу тебе перекрою. А ежели думаешь, должности в колхозе мне нету, то я Христа ради попрошусь к председателю машину чинить, или в скотники пойду. Дедушка милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было пешком на деревню бежать, да сапогов нету (я послал их тебе на прошлой неделе), морозу боюсь. «Приезжай, милый дедушка, – продолжал Ванька, – Христом богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня, сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу.
Остаюсь твой внук Иван Жуков, милый дедушка, приезжай».
Ванька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный накануне за копейку... Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес:
На деревню дедушке.
Потом почесался, подумал и прибавил:
«А сапоги, которые я тебе послал на прошлой неделе, сам не пропивай – приеду в отпуск, пропьём вместе».
В тему: