Теперь вся деревня против, а барин грозит каторгой... Сможет ли Марья доказать свою невиновность и сохранить то, что вымаливала столько лет?
Третью ночь снилась Марье беременная Аксинья. Ох, с того света увидеться - не к добру.
Марья стояла у окна, глядела, как коровы бредут по раскисшему двору в стадо. До чего же октябрь выдался сырой, промозглый, будто земля никак не могла отдышаться после затяжных дождей! Туманы ползли с реки по утрам, цеплялись за плетни, за почерневшие крыши изб, висели над деревней сизой пеленой до самого полудня.
Может, поэтому она словно пришибленная, тошно с людьми разговаривать, сон не идет по ночам. Если и задремлет, так сразу видит Аксинью как живую.
То идет она по улице, живот несет перед собой гордо, как драгоценность какую, оглядывается на Марьин двор и усмехается криво. А то еще приснилось...
Нет!
Марья сама на себя прикрикнула: не вспоминай! Не к добру об упокоенных вспоминать!
И с трудом отогнала тяжелые мысли. А они все равно лезли, лезли в голову, черные, липкие, словно назойливые мухи, которые кружат над остывшим телом.
Она металась по избе в жуткой, неуемной тоске…
Степан же спокойно храпел на печи. Как всегда… Ночь во хмелю, а потом спать до вечера, заполняя избу кислым запахом перегара. Раньше Марья переживала, места себе не находила, когда муж загуливал в кабаке.
А теперь - ничего... Пустота внутри такая, будто кто-то выскреб все живое и оставил одну шелуху.
И не только по поводу Степана. Ничего ее не радовало, не пугало, будто черная дыра вместо сердца. Лишь одна тайна наполняла теплом и светом изнутри. Когда рука сама ложилась на живот, там, внизу, шевелилось что-то, не ребенок еще, рано, а словно надежда какая-то, теплый комочек.
Как же ждала она его… как хотела, перед всеми иконами вымаливала себе дитя.
Семь лет прожила Марья со Степаном. И все годы замужней жизни без детей. Повитухи поили ее отварами, она ездила в святые места, ни одной службы в церкви не пропускала, да все без толку.
Бабы в деревне шептались за спиной, называли ее «пустоцветом». Батюшка вздыхал на ее немой вопрос и качал головой:
- Верь, раба божья, в чудо господне, в милость его.
Степан поначалу злился, потом махнул рукой, потом и вовсе отстранился. Спал с краю лавки, лишь изредка соблюдая свой «долг». А днем торопился поскорее уехать со двора.
Потом появилась Аксинья…
Правда, Марья и не сразу поняла, что загулял ее муж. Не до того ей было, по хозяйству хлопот полно, а чуть свободная минутка, так она в церковь бежит или дома перед образами молитву читает. Помоги, Богородица…
Только удивлялась все, чего это муж стал чаще на мельницу ездить. Уже и жито давно перемолото, в амбарах лежит. Только вот Степан что ни день, то затемно возвращается, даже ужина не коснется, быстрее на лавку спать.
Пока однажды не обратила Марья внимание, как муж перед уходом причесывается, бороду маслом мажет. А рубаху-то самую нарядную надел! Кто же работает таким щеголем, будто на свадьбу наряженным?
Но не думала, не верила, что муж греховодничает. Пока своими глазами не увидела...
Вот тогда сразу и поняла все!
Шла Марья из церкви, и ноги сами понесли за околицу села. А там у старых верб над речкой стояли они в обнимочку, Степан и Аксинья, приезжая родственница мельничихи.
Ее венчанный супруг родной, с которым семь лет прожили, держал Аксинью в объятиях. А та смеялась, запрокинув голову, и рыжие волосы ее горели на солнце как костер.
Как вдруг Степан сгреб в охапку бесстыдницу и будто в речку нырнул с ней в высокую траву. Замелькала одежда, забелела в зелени бесстыдная нагота, зашлась в сладком крике Аксинья. А у Марьи горький крик застрял в горле…
Остановить парочку не смогла, будто булыжник кто в горло забил. Лишь отвела глаза, так и побрела прочь, не посмев остановить их блуд.
Плелась, в глазах было темно от боли, что жгла душу, и не она понимала, куда идет. Слез не было, только давила, мешала дышать горячая горькая ненависть к рыжеволосой блуднице. Ах, ты… ! Не зря бабы деревенские на нее недобро косились, как только появилась она в их селе.
Приехала Аксинья год назад издалека к тетке в помощницы при мельнице.
И сразу пошли про нее среди деревенских разговоры. Говорили, что муж ее сгорел от горячки на заработках в городе, не оставив ни денег, ни детей. Тетка взяла дальнюю родственницу к себе от доброты душевной, да и руки-то лишние не помешают управляться с мельницей.
Поселила в пристрое, кормила со своего стола.
Правда, среди деревенских обсуждали не работу ее, а все больше о красоте Аксиньи судачили. А мужики глаз отвести не могли от молодой вдовы.
Глаза зеленые, кошачьи, губы красные, что сладкая ягода, тело ладное.
Одна Марья под красивой личиной сразу приметила ее гнилую душу. Бабьим нутром почуяла! Не нравился ей хищный взгляд приезжей вдовы, вроде и улыбается, а словно скалится. Да только что с того, не соседи они, не родня друг другу, чтобы привечать.
Остальные деревенские Аксинью приняли поначалу хорошо. Хоть и посматривали бабы недобро, но молчали. Что взять с приезжей, пусть поживет, обвыкнется. Никто не думал, что рыжая распутница начнет чужих мужей уводить.
После того, что увидела Марья на поляне под вербами, она места себе не находила. Хотела прогнать Степана прочь, к старосте пойти с жалобой, баб собрать и устроить самосуд распутнице.
Но прошла мимо церкви, и опустились у нее руки. Здесь венчали ее со Степаном, на всю жизнь соединили божьим словом. Как же теперь она останется одна… без него. Так и не решилась сказать о том, что узнала про мужнин блуд. Застряла тайна на языке…
Да только не одна она видела парочку. Через пару месяцев по деревне словно пожар полетел слух: Аксинья-то затяжелела от Степана! Повитуха приметила пузо под платьем.
И пошли языки злые судачить. У Марьи внутри будто нарыв какой-то стал расти внутри. И однажды он лопнул! Залил все чернотой гнилой и едкой. Когда в очередной раз вернулся Степан за полночь, взяла она нож со стола. Сама не зная зачем. Ноги понесли ее к избе соперницы.
Шла как во сне, не чуя холода, так все внутри огнем горело, обида, злость, отчаяние. Семь лет она хотела ребенка. Молилась до кровавых колен, постилась, по знахаркам все приданое раздала!
А эта рыжая враз понесла! И от кого? От супруга ее законного, венчанного, от Степана!
В избе Аксиньи горел свет, и Марья прокралась к окну. Щель в ставне была узкая, но в нее видно было, как сидит молодая женщина на лавке. Золотые волосы рассыпались гривой, ходит по ним гребень, словно лодка по волнам. Рубаха задралась, виден живот…
Хоть и не очень большой еще, месяцев пять, но округлый уже, наливающийся.
Нож в руке стал тяжелым, чужим. Пальцы онемели при виде тугого живота, где под тонкой кожей уже жило дитя, билось крошечное сердечко. Маленький, еще не рожденный…
Пусть отец его - подлец и изменник, пусть мать - разлучница и гулящая. Дитя ни в чем не виновато. Сколько Марья стояла так под окном, сама не помнила.
Но очнулась, отшвырнула нож в кусты у забора, потом развернулась и кинулась со всех ног домой.
Больше о той ночи она не вспоминала. А вскоре почуяла, что и внутри нее тоже зародилась жизнь. Воротило от запахов, теплой тяжестью начало наливаться тело. Дитя! Перед этой радостью меркли все беды. Больше ничего не было важно, кроме огонька жизни внутри.
Как вдруг… через три месяца Аксинья, которая была уже на сносях, внезапно отдала богу душу.
И кончина ее была страшной, мучительной. Хоть и умерла в родах, повитуха успела спасти ребенка, но в деревне заговорили о недобром.
После отпевания понеслась молва по избам. Марья это чувствовала, будто по коже огнем водят. Куда ни пришла бы она, на колодец, на реку белье полоскать, на торжок или к службе, везде в спину кололи взгляды, шуршали злые слова.
Бабы замолкали, когда она проходила мимо. А потом принимались повторять снова и снова:
- Она порешила, кто ж еще. Степан-то путался с вдовицей, от него и понесла она.
- Видали, как она на Аксинью зыркала? Волком!
- В какую-то ночь, говорят, видели кого-то у Аксиньиной избы... Фигурой и платьем на Марью похожую.
Скоро к Марье явился староста, выбрал время, когда муж уехал. Стоял в дверях, мял в руках шапку, глаза прятал.
- Ты, Марья, тово... не серчай. Но люди говорят...
- Чего болтают? - у женщины зашлось сердце от волнения.
Внизу живота будто огромной иглой прошило резкой болью. Староста замялся:
- Что ты против Аксиньи была. Все знают, что она полюбовница мужа твоего, ребеночка прижила. А теперь она на тот свет отправилась… Ведь не сама, помог кто-то. В деревне все так думают.
Марья молчала. Перед глазами стояла Аксинья с тугим животом. И нож, что ржавеет в кустах. Да, ненавидела. Хотела наказать, расправиться… Но не смогла.
Староста помолчал, а потом продолжил:
- Барин наш из города вернулся, уже прослышал про Аксинью. Велел разобраться, почему роженица упокоилась. Ежели не найдем виновного, то станового пришлет. Или сам разбираться станет. А ты знаешь, какой он... Может и плетьми приказать, и в Сибирь сослать.
Это правда, барин Полянский был человек жесткий, расчетливый. Порядок он любил, а пуще порядка - свою власть.
Марья хоть тихо, но все же смогла произнести:
- Я не трогала Аксинью, в родах она упокоилась. Греха за мной нет.
- Дык я-то верю, - заторопился Прохор. - Только ты уж барину то слово дай. Скажи, что дома с мужем была, докажи, а то он на расправу быстрый.
Легко сказать…
Как доказать, что не травила, когда все к одному? Пускай и хотела полюбовницу со свету сжить, чтобы мужа при себе держать. Да не сделала…
Когда ушел староста, Марья положила руки на живот и заплакала. Впервые за все эти месяцы. За что ей все это? Семь лет пустоцвета, муж-изменник, соперница с погоста и клеймо душегубки.
А если оговорят ее виноватой… Тогда ведь дитя внутри, первое, долгожданное, выстраданное, родится Сибири, в кандалах? Взвилась Марья, утерла слезы. Нет, она не даст! Ради этого комочка под сердцем найдет правду!
Первым делом она отправилась к повитухе Лукерье, что жила на отшибе у самого леса.
Травница была Лукерья, знахарка. Одни говорили - ведьма, другие - святая. Но к ней бежали со своими женскими бедами все бабы в окрестностях. Лечила она, роды принимала, младенцев правила. Если и была у Аксиньи тайна, то знала ее только знахарка.
Лукерья возилась у печи, раскладывала пучки трав на просушку. И незваной гостье лишь коротко кивнула:
- Знаю, зачем пришла, про Аксинью спросить хочешь.
Старуха села напротив, впилась глазами.
- Ты ведь ненавидела ее, Марья. Видела я, как ты на нее смотрела.
Женщина опустила голову:
- Было за что, она с мужем моим.... Но не я ее порешила! Ты сама знаешь мое горе. Беременную не тронула бы, хоть какое зло она сделала, вдруг ребенок погибнет. Грех это, дитя на тот свет отправить.
Лукерья кивнула:
- Я тебя давно знаю и верю тебе. Ты жесткая, Марья, от беды своей окаменела, но внутри сердце мягкое. Не смогла бы ты сгубить Аксинью.
Несчастная женщина попросила:
- Помоги, расскажи, что с ней случилось. Ты же знахарка, больше докторов и ученых знаешь. От чего она конец свой нашла?
Если бы знала она, какую страшную тайну узнает у повитухи!
Заговорила Лукерья, и обмерла Марья. Да как же такое возможно, что за недочеловек такое мог сотворить?! 2 ЧАСТЬ РАССКАЗА содержит лексику и затрагивает темы, которые запрещено освещать на Дзене в свободном доступе. Но без этого о подобных событиях не написать. По этой причине рассказ полностью дописан и опубликован в ПРЕМИУМ