Наверное, это история не столько про семью или свадьбу, сколько про момент, когда внутри что-то окончательно ломается. Про тот самый щелчок, после которого уже невозможно делать вид, что всё в порядке.
Я всю жизнь мечтала о лофте.
Серые стены, воздух, минимализм, ощущение свободы.
Но когда мама пришла посмотреть наш строящийся дом, она прошлась по комнатам, прищурилась и вынесла вердикт, не терпящий возражений:
— Марина, серый — это цвет мышей и депрессивных одиночек. У вас будет семья, статус. Нужен уют, тепло, чтобы люди видели — здесь живут нормальные, успешные.
И дальше всё пошло по привычному сценарию.
Мама полностью взяла дизайн на себя. Каталоги, образцы, подрядчики.
Андрей в это время сидел в телефоне и периодически кивал. Ему было абсолютно всё равно, какого цвета будут стены, лишь бы его не дёргали и не заставляли принимать решения.
И вот тогда, глядя на этот «идеальный ремонт», я вдруг ясно поняла:
это не мой дом.
Не моя свадьба.
И вообще — не моя жизнь.
Мне тридцать пять лет.
Ипотека на двадцать лет вперёд.
И дергающийся глаз, который я безуспешно лечу магнием.
Всю свою сознательную жизнь я делала ровно то, что говорила мать.
— Четвёрка по физике? — её голос всегда был спокойным. — А почему не пять? Значит, плохо старалась.
— Хочешь на филфак? Кому нужны твои книжки? Будешь за копейки в школе сидеть? Нет, пойдёшь на юриста, там деньги.
С личной жизнью было так же.
— Андрей хороший мальчик, из приличной семьи, с перспективами, — повторяла она. — Не то что твой этот… на мотоцикле. Оборванец без будущего.
И я слушалась.
Как хорошо дрессированная собачка.
Я бросила «оборванца» — который, к слову, сейчас владеет сетью автосервисов.
Поступила на юриста, хотя от законов меня клонило в сон.
И «нашла» приличного Андрея.
Точнее, мама нас свела через знакомых.
Андрей был идеален для её картины мира:
не спорил,
восхищался её котлетами,
вовремя кивал
и никогда не возражал.
Когда мама заявила, что на свадьбу обязательно нужно звать троюродную тётю из Сызрани, которую я видела раз в три года и даже не помнила по имени, Андрей лишь пожал плечами:
— Ну, раз надо — позовём. Родственники же.
За три дня до ЗАГСа
Мы собрались на даче.
Жара, духота и мамин командный голос, перекрывающий всё вокруг.
Она разложила на столе схему зала. Я сидела в углу, сжавшись в комок, и чувствовала, как внутри копится усталость, почти физическая.
— Так, — сказала мама, — подруг твоих институтских пересаживаем в конец зала, к выходу. Они шумные, будут мешать.
А вот здесь, на почётных местах, сядут Петровы. Это нужные люди. У него связи в администрации, Андрею потом помогут с карьерой.
— Мам… — тихо сказала я. — Это мои близкие подруги. Я хочу, чтобы они сидели рядом.
Она даже не подняла головы.
— Не начинай. Я лучше знаю, как надо. В эту свадьбу я вложила больше сил, нервов и денег, чем ты за всю жизнь вложила в себя.
Твоя задача — быть красивой и молчать. Организацией занимаются взрослые люди.
Я выскочила из комнаты.
Слёзы жгли глаза.
Телефон в спешке я оставила на столе рядом с её схемами.
Вернулась минут через пять — успокоившись и решив просто перетерпеть этот день.
Сообщение
Когда я вошла на кухню, я замерла.
Отец сидел за столом, сжимая мой смартфон обеими руками.
Губы у него побелели.
Руки мелко дрожали.
— Пап? — испуганно спросила я. — Что случилось?
Он молча протянул мне телефон.
На экране светился наш семейный чат.
Мама, видимо, хотела пожаловаться сестре и написать в личку, но в спешке отправила сообщение в общую группу «Свадьба», где были мы с отцом и Андрей.
«Люд, я так устала всё тащить на себе. Эта амёба вообще ничего не может, если бы я не пихала её в спину, она бы так и сгнила в своих мечтах. Андрюшу я ей нашла — золото, управляемый, звёзд с неба не хватает, зато под каблуком будет. Я ей жизнь под ключ построила.
Родит — ребёнка заберу, а то она и его испортит. Сделает таким же нюней, как её отец. Я из неё человека сделала, пусть спасибо скажет, что не дала ей стать ничтожеством».
Слова расплывались, но смысл был кристально ясен.
«Амёба».
«Управляемый».
Это писала не мать.
Это писал человек, который нас презирал.
В этот момент в кухню бодро вошла мама.
Отец медленно поднял на неё глаза.
И я впервые в жизни увидела, как он плачет. По-настоящему, закрывая лицо ладонями, как ребёнок.
— Тамара… — прошептал он. — За что ты нас так? Мы же семья…
Мама посмотрела на телефон, потом на него.
В её глазах на секунду мелькнул испуг.
А потом — ярость.
— Что? — рявкнула она. — Правду прочитали? Обиделись? А что, не так?
Да вы без меня — ноль без палочки! Ты, — она ткнула пальцем в отца, — всю жизнь на своём заводе просидел. Ни денег, ни амбиций. Тряпка!
И дочь такая же выросла — ни рыба ни мясо. Я вас тащу, жилы рву, чтобы вы людьми выглядели!
Точка
Я должна была разрыдаться.
Но вместо этого вдруг почувствовала странное облегчение.
— Свадьбы не будет, мам, — сказала я спокойно. — Никогда.
И внуков ты не увидишь. Потому что, знаешь… амёбы в неволе не размножаются.
Я собрала вещи.
Забрала отца, который сидел в прострации.
Запихнула кота в переноску.
Мы уехали в тот же вечер.
Мама кричала нам вслед проклятия, но я даже не обернулась.
Андрей, узнав об отмене свадьбы, помолчал пару секунд и деловито спросил:
— А деньги за ресторан вернут? Там же предоплата большая.
Ни «почему».
Ни «давай поговорим».
Только деньги.
Полгода спустя
Прошло шесть месяцев.
Я живу на съёмной квартире. С серыми стенами, о которых мечтала. Они не давят — они дают воздух.
Работаю там же, но теперь деньги откладываю не на ипотеку и не на «чёрный день», а на курсы иллюстрации. То, чем я горела в детстве, пока мама не выбросила мои альбомы.
С мамой мы не общаемся.
Общие знакомые говорят, что она рассказывает всем, будто я сошла с ума, попала в секту и бросила «святую мать».
Отец подал на развод в шестьдесят лет.
Отсудил свою часть имущества.
Снял маленький домик в деревне.
Завёл овчарку, о которой мечтал всю жизнь.
И впервые за тридцать лет он выглядит живым человеком, а не тенью.