Как на личном фронте?
Я дезертир.
Совершенно сознательно. Не отступник, не неудачник — именно дезертир. Потому что фронт — это где стреляют. Сначала друг в друга, из комплиментов: «Ты такая необычная!» — бах! «А ты такой чуткий!» — бах! Потом — из претензий. Уже ближе, уже в упор. А потом наступает окопная война: сидишь, быт грызёшь, и из-за каждого укрытия — залп молчанием.
Я посмотрел на это с высоты своего окопа, а там — сплошные потери. Потеря времени на выяснение, чья очередь мыть унитаз. Потеря пространства, потому что твоя половина шкафа таинственным образом сжимается. Потеря лица, когда начинаешь вслух произносить фразы вроде «Мы же договаривались!»
И я понял главную военную хитрость. Чтобы не проиграть сражение — надо в нём не участвовать. Дезертировал.
Меня сейчас спросите: «А как же любовь? Романтика?» А я вам скажу: романтика — это разведка. Красивые мундиры, лихие кавалерийские наскоки, взятие языка под звон бокалов. А потом разведка уходит, и приходит тяжёлая пехота обычных дней. И ты уже не лихой гусар, а ты — часовой у проржавевшего котла, который спрашивает: «И это всё?»
Нет, увольте. Я лучше в тылу. В глубоком, безопасном тылу одиночества. У меня здесь свои преимущества. Я, например, ем борщ прямо из кастрюли. И знаете, что главное? Вся кастрюля — моя. Никто не скажет: «Ты опять середину съел, оставил одни края?» Края, середина — это теперь философские понятия, а не повод для конфликта.
Конечно, иногда доносится гул с той самой линии фронта. Друзья звонят, жалуются, как жена опять, как муж снова… А у меня тишина. Иногда так тихо, что слышно, как стареет холодильник. Но это плата. Плата за то, что твоя душа не искорежена окопной взрывной волной скандала про разбросанные носки.
Так что да, я дезертир. Не горжусь, но и не стыжусь. Это не поражение. Это — тактическое отступление на заранее подготовленные позиции самого себя. Потому что когда воюешь в одиночку, самое страшное, что может случиться, — это предать самого себя. А я со своим командованием не воюю. Мы договорились.