Девятнадцать часов тридцать пять минут. Москва. Снег, если мне не изменяет память, был грязным и мокрым, как это часто бывает в декабре, когда история решает сделать крутой поворот. В этот момент над куполом Сенатского дворца Кремля начал ползти вниз красный флаг. Медленно, буднично, без траурных маршей и пушечных залпов. Через десять минут, в 19:45, на его месте уже развевался российский триколор. Всего десять минут. Ровно столько времени понадобилось, чтобы окончательно закрыть семидесятилетнюю главу под названием «Советский Союз».
Многие учебники напишут вам, что СССР распался 26 декабря, когда Совет Республик Верховного Совета формально проголосовал за прекращение существования государства. Юристы любят эту дату. Но мы с вами не юристы, мы смотрим в суть вещей. Для историка, да и для любого живого свидетеля тех событий, смерть империи наступила именно вечером 25 декабря 1991 года. Это был день, когда из тела государства вынули душу, оставив только остывающую оболочку юридических формальностей.
Давайте разберем этот день по косточкам, без истерик и лишней патетики, как патологоанатомы разбирают сложный случай.
В тот вечер миллионы людей прилипли к экранам телевизоров.
Михаил Сергеевич Горбачёв, первый и последний президент СССР, вышел в прямой эфир. Я пересматривал эту запись десятки раз. Знаете, что бросается в глаза? Его усталость. Не физическая, а та, что пропитывает человека, когда он понимает: партия проиграна. Он объявил об отставке. В его речи было много правильных слов о демократии, о гласности, о том, что тоталитарная система душила страну. Он говорил, что реформы были исторически необходимы. И с этим трудно спорить — страна действительно задыхалась. Но в этой же речи прозвучал и приговор самому себе: «Старая система рухнула до того, как успела заработать новая».
Это признание дорогого стоит.
Горбачёв, по сути, расписался в том, что хирургическая операция по спасению пациента закончилась вскрытием. Вместе с его уходом исчез и пост Президента СССР. Это был последний институт, который хоть как-то, хотя бы номинально, скреплял разваливающуюся конструкцию Союза. Как только Горбачёв положил ручку на стол, единый центр власти испарился.
Но давайте честно: речь Горбачёва была лишь эпитафией. Реальная политика делалась не в телестудии. Самым мощным символом того дня стала именно смена флагов. Это сейчас мы привыкли к триколору, а тогда, в 91-м, видеть, как красное полотнище с серпом и молотом — символ, под которым родились и выросли поколения, под которым победили в Войне, полетели в космос — просто сворачивают и уносят, было шоком. Это был визуальный конец идеологии. Для одних это стало моментом триумфа и надежды, для других — личной трагедией и крахом картины мира. Но равнодушных не было. Флаг — это не просто ткань, это маркер «свой-чужой». И в 19:45 25 декабря этот маркер сменился. Кремль перестал быть советским.
И пока мы в Москве пытались осознать новую реальность, на другом конце провода, в Вашингтоне, уже праздновали Рождество и победу в Холодной войне. Президент США Джордж Буш-старший выступил с обращением, в котором официально признал независимость одиннадцати республик. Для международного сообщества это был сигнал: «Всё, ребята, монстр умер, можно выдыхать». Запад воспринимал это однозначно — как финал глобального противостояния. Они видели в этом не геополитическую катастрофу, как многие у нас, а начало новой эры. И их можно понять. У них свои интересы, у нас — своя головная боль.
Но чтобы понять, почему 25 декабря стало точкой невозврата, нужно отмотать плёнку немного назад. Нельзя рассматривать этот день в вакууме. К декабрю 91-го Союз был уже не жильцом, а, скорее, зомби, который продолжал двигаться по инерции.
Смертельный удар был нанесен еще в августе, во время путча ГКЧП. Когда трясущиеся руки Янаева показали по телевизору, а по Москве пошли танки, власть центра фактически обнулилась. Путчисты хотели спасти Союз, но, как это часто бывает с неумелыми спасателями, только добили утопающего. После провала путча республики побежали врассыпную с такой скоростью, что Москва просто не успевала реагировать.
А потом были Беловежские соглашения 8 декабря. В охотничьем домике в Вискулях лидеры России, Украины и Белоруссии — Ельцин, Кравчук и Шушкевич — по сути, подписали свидетельство о смерти СССР, создав СНГ. Многие историки и политики до сих пор ломают копья, было ли это законно. С точки зрения советской конституции? Конечно, нет. С точки зрения политической реальности? Это была констатация факта: пациент мертв, давайте оформим бумаги, чтобы не началась гражданская война за наследство, особенно за ядерное.
И, наконец, Алма-Атинский протокол 21 декабря, когда к СНГ присоединились остальные республики. К 25 декабря у Горбачёва просто не оставалось государства, которым он мог бы управлять. Он был королем без королевства, генералом без армии. Его отставка была неизбежна, как приход зимы.
Сегодня, спустя десятилетия, оценки того дня полярны, и это нормально.
Для Горбачёва и его сторонников это был момент тяжелого, но мирного перехода. Они гордились тем, что не пролилась большая кровь, что удалось избежать «югославского сценария» с ядерным оружием. И, черт возьми, в этом есть доля правды. Представьте распад ядерной сверхдержавы с гражданской войной всех против всех. Мы бы с вами сейчас, возможно, не разговаривали.
Но есть и другая правда. Правда тех, кто в одночасье оказался иностранцем в родной стране. Правда тех, кто потерял сбережения, работу, ориентиры. Критики, и их много, называют события декабря 91-го предательством, катастрофой, преступной поспешностью. Разрыв экономических связей, кровавые конфликты на окраинах, нищета 90-х — всё это тоже дети того самого 25 декабря.
Символизм этого дня пугает своей обыденностью. Великая империя не рухнула в огне пожаров, как Рим или Карфаген. Она просто тихо спустила флаг холодным зимним вечером. Телевизионная картинка заменила революцию. Передача ядерного чемоданчика от Горбачёва к Ельцину прошла за закрытыми дверями, без камер. Самые важные вещи происходили в тишине кабинетов, пока народ смотрел на смену декораций.
25 декабря 1991 года стало днем, когда мы легли спать в одной стране, а проснулись в другой.
И дело не в названиях или границах. Изменилась сама ткань реальности. Закончилась эпоха, когда государство думало за тебя, решало за тебя и, будем честны, обеспечивало тебя неким минимумом стабильности в обмен на лояльность. Началось время, когда каждый стал сам за себя. Свобода? Безусловно. Но свобода — это холодный ветер, от которого не спрячешься за спиной генсека.
И вот что я хочу сказать вам напоследок. История не бывает черной или белой. Она серая, с вкраплениями красного. Тот день был и трагедией, и надеждой одновременно. Мы до сих пор живем в тени того спускающегося флага. Мы всё еще спорим с тенями 1991 года, пытаясь понять, что же мы тогда приобрели, а что потеряли безвозвратно.
А как вы помните (или представляете) этот день? Считаете ли вы, что у Союза был шанс выжить, или к 25 декабря всё было уже предрешено и Горбачёв просто зафиксировал смерть?
Спасибо, что дочитали, ставьте лайк, подписывайтесь на канал.