Тогда мы так и не дошли до Лагеря 3. Гора, в последний миг, словно передумав, развернула нас у самых его подступов. Ветер, этот вечный дирижер высоты, начал менять партитуру еще на подъеме.
Сперва это был лишь настойчивый, злой шепот в капюшоне, потом — упругий, сбивающий с ритма напор. Он вился вокруг, пробуя нас на прочность, как хищник — добычу.
Пэмгма, сверившись с анемометром и взглянув на перья снега, летящие с гребня, молча показал большой палец вниз. Окно погоды, за которое мы ухватились с таким трудом, захлопнулось быстрее, чем предсказывали все синоптики мира. Спускаться было единственным разумным, но горьким решением, и далось оно ценой выгорания на самом излете сил.
Мы шли вниз уже в кромешной, слепой тьме, пробиваясь сквозь поземку, что секла лицо ледяными иглами, пытаясь стереть с него остатки воли. Казалось, сама гора, раздраженная нашей настойчивостью, теперь пыталась смести нас в пропасть, стереть следы нашего дерзкого приближения. Каждый шаг вниз был поражением, и тело, лишенное цели, стало тяжелым, как скала.
Это поражение ощущалось на каждом сантиметре склона, превращая спуск из третьего лагеря в мучительно странное чувство облегчения, смешанного с запредельной усталостью. Тело, отравленное разреженным воздухом за 7300 метров, жадно ловит каждый чуть более густой глоток, но ноги ватные, а сознание плывет.
Мы спускались вереницей призраков в свинцовом свете послеполуденного солнца. Воздух был не просто холодным, он был острым, колющим. Каждый кристаллик фирна под кошками сверкал, как осколок хрусталя.
Впереди, как незыблемый каменный идол, шел Таманг, наш сардар. За ним, в ритме живого метронома, — Пасанг, мой личный шерпа, его глаза постоянно сканировали путь, читая скрытый язык трещин и настов.
Потом мы, клиенты: Алихан, тяжело дыша, но с непоколебимым упрямством в глазах; Георг, методичный и сосредоточенный; Петр, обычно неутомимый балагур, теперь молчаливый, сконцентрированный на каждом шаге. Я, ваш покорный слуга, замыкал эту каравану душ, чувствуя, как холод медленно просачивается сквозь все слои «Гортекса» и полартека.
Тропа здесь, на преддверии Желтой Банды, была не тропой, а ледяным карнизом, нависающим над безмолвной пропастью Западного цирка. Мы двигались связанные, с промежуточными точками страховки, которые выставляли Мингма и Пэмгма.
Лапа замыкал наш караван, но, в отличие от нас, не был связан с основной веревкой — его задача была быть свободным «летучим отрядом» на случай непредвиденного.
Именно на этом узком ребре, где мир сужался до ширины двух ботинок, мы их и встретили.
Они появились снизу, поднимаясь навстречу, — калейдоскоп ярко-красных и зеленых комбинезонов, будто тропические птицы, залетевшие в царство льда. Итальянцы. Пятеро. Их голоса, громкие, перекрывающие вой ветра, доносились первыми. Они шли быстро, энергично, еще не измотанные высотой Третьего лагеря.
«Пьяно! Осторожно!» — крикнул Таманг, поднимая ледоруб.
Две группы замерли на лезвии мира. Разойтись здесь — задача ювелирной точности. Нужно было найти карман пошире, отстегнуться от перил, пропустить друг друга, избегая малейшего резкого движения. Внизу, под нашими кошками, пустота дышала ледяным сквозняком.
Мы прижались к склону, образовав живой коридор. Пасанг жестом показал: проходите. Итальянцы кивали, выкрикивая благодарности на ломаном английском. Они проходили один за другим, лица скрыты за масками и очками, дыхание клубилось вокруг них облаками.
Предпоследним шел высокий, широкоплечий альпинист. В его движениях читалась усталая бравада, небрежность того, кто уверен в своем превосходстве.
Именно в тот момент, когда он должен был аккуратно переступить через мою ногу и веревку, его товарищ что-то крикнул ему по-итальянски. Альпинист обернулся, отвлекаясь. Его левая кошка, с десятью острыми, небрежно заточенными зубьями, описала широкую, неконтролируемую дугу.
Раздался звук — не просто «рррык», а какой-то влажный, корявый, сдавленный вопль ткани. Острые как бритва стальные зубья впились не в край, а в самую выпуклую часть моего бедра, где под несколькими слоями ткани лежал пух — тот самый, ради которого и покупается нормальный высотный комбинезон. Они не скользнули — они зацепились и, под тяжестью его тела и инерцией шага, рванули вниз.
Мой комбинезон — моя вторая кожа, проверенная в десятках восхождений, — расстегнулся, как конверт. Длинная, рваная щель от паха почти до колена. Белоснежный пух гуся-гаги, легкий и теплый, вырвался наружу, словно душа снаряжения, тут же схваченная ледяными пальцами ветра. Холод, настоящий, жестокий холод высоты, мгновенно впился в тело, парализуя кожу жгучей болью.
Я ахнул, больше от неожиданности, чем от ужаса. Вся наша группа замерла.
Виновник остановился, обернулся. Он откинул очки на лоб. Под ними были усталые, апатичные глаза.
«Scusa, amico»,— буркнул он, махнув рукой, и сделал шаг, чтобы продолжить путь. Будто отмахнулся от мухи.
Внутри что-то перемкнуло. Не просто раздражение — холодная, чистая ярость, выплеснувшаяся из самой глубины усталости и напряжения последних дней.
— Стой!—мой голос прозвучал хрипло, но с такой силой, что даже ветер, казалось, притих на мгновение.
Он обернулся с преувеличенным вздохом. Его группа тоже остановилась.
— Амиго! Да ты мой комбинезон вдребезги изорвал! Гляди!» — я с возмущением ткнул пальцем в зияющую дыру, из которой обильно сыпался пух.
«Акциденте. Случайность. Это горы, бывает», — пожал он плечами. Его тон был отвратительно небрежным.
«"Бывает"?! — взорвался Петр, шагнув вперед. Его лицо, обветренное и грубое, покраснело. — Здесь "бывает" — это значит обморожение! Ты понимаешь?»
«Да успокойтесь вы, наверное, он и так старый был, еле держался», — сказал итальянец, и в его голосе впервые прозвучало раздражение.
Это была последняя капля. Алихан, обычно спокойный, заговорил сквозь стиснутые зубы:
«Старый? Это пуховый монстр для -60, умник. Он держится на пухе и совести производителя, а не на твоем неуважении к другим на горе».
Таманг, до этого молча наблюдавший, подошел. Его фигура, невысокая, но монументальная, излучала непререкаемый авторитет.
«Нет драки. Но есть ответственность. Ваш человек был неосторожен. Это опасно. Не только для его снаряжения», — он кивнул в мою сторону, — «но для всех. Неосторожный шаг может срезать веревку. Сбросить камень».
Пасанг, не говоря ни слова, уже снял рюкзак, доставая аварийный скотч и нейлоновую заплатку. Его лицо было каменным, но глаза метали молнии в сторону итальянца.
Подошел их лидер, мужчина постарше.
«Лука, хватит. Извинись нормально».
«За что, Марко? Я же не специально! Они раздувают из ничего!» — огрызнулся Лука.
«Из ничего? — мой голос дрожал от ярости и холода, пробирающего к костям. — Ты стоишь здесь, в своем цельном, дорогом комбезе, и говоришь мне об "ничего"? Я теперь до лагеря буду идти с дырой на полноги! Ты знаешь, что такое ветер на этом ребре? Ты представляешь, что такое потерять тепло здесь и сейчас? Это не "ничего", это халатность!»
Марко вздохнул и повернулся ко мне:
«Вы правы. Простите его. Он устал, глуп и слишком горд. У нас есть ремкомплект. Мы дадим вам и заплатку, и скотч. Лука, дай им свой аварийный скотч. Сейчас же».
«Что?! Мой скотч? Зачем? У них свой есть!» — возмутился Лука.
Георг, до этого молчавший, произнес тихо, но так, что было слышно всем:
«В горах, если ты причинил ущерб, ты его возмещаешь. Не деньгами — действием. Это закон. Неписанный, но единственно возможный для выживания. Или ты не знаешь таких законов, хренов итальяшка?»
В тишине, повисшей после этих слов, был слышен только свист ветра в моей новой, жуткой прорехе. Лука, побагровев, что-то невнятно пробормотал, но под тяжелым взглядом Марко и презрительными взглядами моих товарищей, судорожно порылся в рюкзаке и швырнул Пасангу рулон серебристого кевларового скотча.
«Спасибо, — сухо сказал я, не чувствуя ни капли благодарности. — И научись смотреть под ноги. Ради всех, кто встретится тебе на пути».
Марко кивнул нам, извиняюще. Они пошли вверх, к сумеречному мраку третьего лагеря. Лука не оглянулся.
Мы молча, всем составом, окружили меня, закрывая от ветра своими телами, пока Пасанг и Мингма в четыре руки, цедя сквозь зубы ругательства на вылезавший во все стороны пух, накладывали временную заплатку — уродливый, но спасительный бандаж из скотча и нейлона.
Лапа, который уже успел спуститься в лагерь и, встревоженный нашим долгим отсутствием, поднялся обратно с термосом, принес чай, который я прижал к онемевшей коже под тканью.
«Сволочь, — тихо выдохнул Петр, глядя им вслед. — Из-за таких потом ищут пропавших».
Мы тронулись вниз, в наступающие сумерки. Холод уже прочно поселился внутри разрыва, но его теперь сдерживал слой скотча и ярости, которая грела изнутри. Этот шрам на комбинезоне стал больше, чем повреждением снаряжения.
Он стал холодной, тактильной меткой — напоминанием о том, что на высоте порой опаснее человеческая глупость и гордыня, чем любая трещина или лавина. И мы шли дальше, маленькая, но сплоченная группа против ветра, холода и безответственности, оставшейся там, на лезвии ледяного ребра.
Но даже спаянности нашей команды было мало, чтобы развеять тяжелое предчувствие, которое осело в груди после той встречи. И когда, наконец, силуэты палаток показались внизу, облегчения не наступило...
Погрузитесь в самую драматичную историю покорения Эвереста. Читайте книгу «Эверест. Дотянуться до небес» на Литрес
#Эверест #Восхождение #Горы #Альпинизм #Высота #Вершина