Я стояла на коленях посреди огромной гостиной, оттирая пятно от вина с персидского ковра. Ковер стоил как моя жизнь. Или чуть дороже.
Надо мной возвышалась женщина в шелковом халате. Елена Викторовна. Хозяйка. И... моя биологическая мать.
Она держала телефон у уха и картинно всхлипывала.
— Ах, Людочка, сегодня такой день... Ровно двадцать лет, как мы потеряли нашу Анечку. Я так страдаю! Сердце разрывается. Я заказала молебен в церкви, а вечером у нас благотворительный ужин.
Она сделала шаг и наступила шпилькой тапочка мне на палец.
— Ай! — вырвалось у меня.
Елена Викторовна опустила трубку. Ее лицо мгновенно изменилось. Скорбь сменилась брезгливостью.
— Ты что, немая? Глаз нет? Под ногами путаешься! — прошипела она. — Если это пятно не исчезнет через пять минут, вычту из жалования. И убери свои руки, они у тебя красные, смотреть противно.
— Извините, Елена Викторовна.
Я снова склонилась над ковром.
Она не знала.
Она не знала, что «Анечка» — это я.
...
Я нашла их месяц назад. Детдомовские архивы, пара запросов, немного удачи. Я узнала, что я — Анна Воронова, дочь владельца строительной империи.
Я ехала к ним с трепетом. Думала: ворвусь, обниму, мы будем плакать.
Но у ворот особняка я увидела объявление: «Требуется горничная». И что-то меня остановило. Я решила присмотреться. Узнать, что это за люди. Почему они меня потеряли?
Меня взяли. Я тихая, работящая. Идеальная тень.
За месяц я поняла одно: в этом доме любят только вещи. И себя.
Отец, Виктор Петрович, не замечал меня вовсе. Я для него была функцией: «Где кофе?», «Почему пыль?».
Мать была хуже. Она играла в святую. На людях — меценат, спасительница сирот. Дома — тиран, который штрафует прислугу за громкий вздох.
...
Вечером был банкет. В честь «памяти пропавшей дочери».
Гостей было человек пятьдесят. Дамы в бриллиантах, мужчины в смокингах. Они пили шампанское и говорили тосты за здоровье «бедной девочки, где бы она ни была».
Я бегала с подносами. Ноги гудели.
В углу зала кто-то разбил бокал. Звон хрусталя разрезал гул голосов.
Елена Викторовна подлетела ко мне.
— Растяпа! — гаркнула она на весь зал, хотя бокал разбила не я, а толстый гость. — Убери немедленно! Руками собирай, веник неси потом!
Я опустилась на корточки. Начала собирать осколки. Один впился мне в ладонь. Потекла кровь. Я невольно закатала рукав блузки.
На предплечье у меня большое родимое пятно. В форме кленового листа. Особая примета.
Елена Викторовна увидела его. Скривилась.
— Фу, какая гадость. Прикрой сейчас же! У тебя кожа как у прокаженной. Иди на кухню, чтобы гости не видели.
Она видела это пятно тысячу раз, когда я была младенцем. Но она не узнала. Она видела только уродство служанки.
В этот момент внутри меня умерла надежда. И родилась ледяная ярость.
Я пошла в свою каморку. Достала из чемодана маленькую коробочку. В ней лежал старый, потертый серебряный кулон с гравировкой «Анечка». Он был на мне, когда меня нашли на вокзале двадцать лет назад.
И конверт из лаборатории. Тест ДНК. 99,9%.
Я не спала всю ночь.
...
Утро было тяжелым. Дом спал после попойки.
К десяти часам Хозяева спустились в столовую. Мятые, злые, с головной болью.
— Кофе! — рявкнул отец, не глядя на меня. — И аспирин.
— Сейчас, — сказала я.
Не «Сию минуту, Виктор Петрович». А просто «Сейчас».
Они удивленно подняли головы.
Я взяла серебряный поднос. Положила на него кулон. И конверт.
Подошла к столу.
Поставила поднос перед Еленой Викторовной. Прямо на белоснежную скатерть.
— Ваш завтрак, мадам.
Она уставилась на поднос. Сначала недоуменно. Потом взяла кулон. Ее пальцы дрогнули.
Она нажала на замочек. Кулон открылся. Внутри — крошечное фото. Она и отец, молодые.
Лицо Елены Викторовны стало цвета мела. Губы затряслись.
— Откуда... Откуда это у тебя? — прошептала она. — Ты украла?! Это кулон моей дочери!
— Откройте конверт, — сказала я.
Виктор Петрович выхватил бумагу. Пробежал глазами.
В столовой повисла тишина. Такая звонкая, что было слышно, как тикают часы за три миллиона.
Отец поднял на меня глаза. Впервые за месяц он увидел меня.
— Аня? — хрипло спросил он.
Мать вскочила. Стул с грохотом упал.
— Этого не может быть... Ты... Ты же прислуга! Ты мыла наши унитазы!
Она посмотрела на мою руку. На рукав, под которым пряталось пятно.
— Аня, доченька... — она шагнула ко мне, протягивая руки с идеальным маникюром. — Боже мой, какое чудо! Почему же ты молчала?!
Я отступила на шаг.
— Я не молчала. Я смотрела.
— Что? — не поняла она.
— Я хотела узнать, что вы за люди. Я узнала. Вы любите мертвую дочь, потому что ее удобно жалеть на публике. А живого человека вы готовы растоптать за пятно на ковре.
Я сняла фартук. Аккуратно положила его на стул.
— Я увольняюсь.
— Аня, подожди! — закричал отец. — Ты не понимаешь! Мы богатые люди, мы дадим тебе всё! Образование, квартиру, деньги! Ты наша наследница!
Я посмотрела на них. На их роскошный стол. На их пустые глаза.
— Оставьте деньги себе. Купите новый ковер. А мне от вас ничего не нужно. У меня нет родителей. Я сирота. И знаете... это к лучшему. Иначе я стала бы такой же, как вы.
Я развернулась и пошла к выходу.
— Аня!!!
Я слышала, как мать зарыдала. По-настоящему. Истерично. Не так, как вчера по телефону.
Я вышла из особняка. Солнце светило ярко. Воздух пах свободой.
Я шла к остановке автобуса. В кармане было пусто, но на душе — легко. Я не нашла семью. Но я нашла себя. И я точно знаю, кем я никогда не буду.
А вы бы смогли простить таких родителей ради наследства? Или гордость не продается?