Мама позвонила поздно вечером, когда я уже почти легла спать. На часах было начало двенадцатого, и я, уставшая от предновогодней суеты, нарезки салатов и упаковки последних подарков, уже проваливалась в липкую, тяжелую дремоту. Телефонный звонок в такой час всегда звучит как сирена воздушной тревоги — резко, требовательно и страшно. Я потянулась к тумбочке, сердце пропустило удар, еще до того, как я увидела имя на экране.
— Алло? Мам?
Сначала я даже не поняла, что происходит. В трубке стоял хаос: на фоне слышались какие-то нечеловеческие крики, хлопанье дверей, чужой мужской голос, отдающий отрывистые, жесткие распоряжения. Мама дышала так тяжело, с таким свистом, будто пробежала марафон, и только потом, через силу, выдавила:
— Доченька... сынок... мы взломали дверь на ее даче...
Я резко села на кровати, сбросив одеяло. Сон как рукой сняло, по позвоночнику пробежал ледяной холод, заставив кожу покрыться мурашками. Какая дача? Кто взломал? О чем она вообще говорит?
— Мама, успокойся! — крикнула я в трубку, стараясь перекричать шум на том конце. — Какая дача? Что случилось? Где вы?
Но она не слушала. Она почти рыдала, захлебываясь слезами и словами, выпаливая их пулеметной очередью:
— Мы просто хотели отметить Новый год... А там капкан! Твой брат в больнице! Господи, крови-то сколько...
У меня перехватило горло. В ее голосе было что-то такое — первобытный ужас, животный страх, который не оставлял места никаким сомнениям. Случилось ужасное. Не просто неприятность, а настоящая беда. Я пыталась задать хоть какой-то осмысленный вопрос, но мама говорила бессвязно, перебивая сама себя, словно пыталась оправдаться перед кем-то невидимым.
— Мы думали, что там никого нет... Свекровь сказала! Она уверяла, божилась, что все нормально! — снова плач, звук шагов, шарканье, будто кто-то торопил ее завершать разговор. — А там капкан... Прямо под снегом...
Слово «капкан» звучало настолько нелепо в двадцать первом веке, в канун праздника, что мой мозг сначала просто отказался принимать эту информацию всерьез. Какие еще капканы? Мы что, в тайге? В средневековье? Но интонация мамы была настоящей, в ней не было ни тени преувеличения или старческого маразма.
— Где вы сейчас? — мой голос задрожал. — Мама, говори адрес!
— В третьей городской... Скорую вызвали сразу, полиция приехала... Но Пашка... он потерял много крови...
Эта фраза ударила меня сильнее всего, словно физическая пощечина. Я представила лицо своего брата — вечно улыбающегося, доброго Пашку, и внутри все рухнуло. Казалось, что мир вдруг сжался до размеров узкого темного тоннеля, в конце которого стоял только один образ: брат на земле, неестественно вывернутая нога, снег под ним, пропитанный красным, и мама, дрожащими руками пытающаяся набрать мой номер.
— Я еду, — бросила я и отключилась.
Я поднялась, будто кто-то дернул меня за плечи, и начала судорожно искать одежду. Джинсы, свитер — все валилось из рук. Я натягивала носки наизнанку, не попадала в рукава, все время держа телефон наготове, боясь пропустить новый звонок. В голове кружились обрывки маминых фраз, как назойливые мухи. «Взломали дверь». «Капкан». «Свекровь сказала». Каждая из них звучала как удар молотка. Будто все это не о моих близких, а о каких-то чужих людях из криминальной хроники. Но реальность билась в виске пульсирующей болью, напоминая: это твоя семья, твой брат, твоя мать сейчас в шоке.
Выскочив на улицу, я даже не почувствовала мороза, хотя была одета слишком легко для такой погоды. В воздухе пахло снегом и печным дымом, где-то вдалеке уже запускали первые, пробные фейерверки, но эти звуки праздника сейчас казались кощунством. Руки дрожали так сильно, что я едва смогла открыть дверь машины. Ключ не попадал в замок зажигания.
Телефон снова завибрировал на пассажирском сиденье. Мама. Я схватила трубку.
— Алло! Я уже выезжаю!
— Связь... прерывается... — голос мамы тонул в помехах. — Его увезли... операция... Приезжай скорее...
Гудки. От этого стало еще страшнее. Неизвестность всегда давит сильнее самых страшных фактов. Пока я гнала машину по ночному городу, пролетая на мигающий желтый, мысли метались хаотично. Все, что я понимала в тот момент: что-то пошло совсем не так, чудовищно не так, и мне нужно быть там немедленно. Чтобы увидеть, услышать, понять. И, главное, быть рядом с теми, кто сейчас переживает настоящий кошмар.
Когда я вошла в приемное отделение больницы, воздух там был густой, болезненно стерильный, пропитанный запахом хлорки, старых лекарств и чужой тревоги. Этот запах навсегда въедается в память. Мама сидела на деревянной скамейке у стены, сгорбившись, словно уменьшилась вдвое. Увидев меня, она просто подняла глаза — красные, опухшие, будто она плакала несколько часов подряд без остановки. Она не бросилась ко мне, не заговорила сразу, а только покачала головой из стороны в сторону. И это молчание было страшнее любых истерик.
Рядом с ней стоял полицейский — молодой парень, но уже с тем усталым и циничным выражением лица, которое бывает у людей, слишком часто видевших человеческие глупости, беды и последствия горячих решений, принятых под алкоголь или эмоции.
— Вы родственница? — спросил он, и голос у него был ровный, казенный. Но в нем чувствовалась осторожность, словно он боялся спугнуть нашу хрупкую адекватность.
— Я сестра. Павел... Он мой брат. Он в операционной?
Я почувствовала, как внутри все сжимается в тугой узел, будто кто-то резко вытянул воздух из легких.
— Да, врачи работают, — кивнул полицейский. — Но нам нужно побеседовать. Ваша мать в таком состоянии, что толком объяснить ничего не может.
Мама всхлипнула и дрожащими руками попыталась поправить платок, сбившийся на сторону.
— Мы... мы думали, что дача пустая, — ее речь все еще путалась, слова наскакивали друг на друга. — Свекровь... Анна Петровна... она сказала, что можно. Что у нее ключи были раньше, но она их потеряла, поэтому сказала замок сломать, мол, свой же, не жалко...
Она говорила и сама не верила своим словам. Сейчас, в стенах больницы, это звучало как бред сумасшедшего.
Полицейский вздохнул, достал папку и жестом пригласил нас пройти в отдельную комнату для беседы, подальше от любопытных глаз медперсонала и других пациентов.
— Гражданка, — он обратился к маме, — нам нужно понять, как вы оказались на частной собственности и кто именно принимал решение вскрывать замок. Это важно для квалификации дела.
Он произнес это так спокойно, будто речь шла о чьей-то пропавшей сумке в супермаркете, а не о том, что мой брат сейчас лежит под наркозом с раздробленной ногой.
Мы зашли в тесный кабинетик. Я села рядом с мамой, взяла ее ледяную руку в свою.
— Рассказывайте, — жестко сказала я, глядя на маму. — Все по порядку. Откуда вообще взялась эта идея с дачей?
Мама вытерла нос платком.
— Так Анна Петровна же... Твоя бывшая свекровь. Позвонила неделю назад. Говорит: «Чего вы в душной квартире сидеть будете? Поехали ко мне на дачу. Воздух свежий, елка во дворе живая. Я все организую».
Я нахмурилась. Моя бывшая свекровь, Анна Петровна, никогда не отличалась альтруизмом. После моего развода с ее сыном мы почти не общались, хотя она периодически всплывала в нашей жизни, пытаясь изображать заботливую бабушку, но каждый раз это заканчивалось скандалами или нравоучениями.
— И вы согласились? — спросила я.
— Ну а почему нет? — мама растерянно развела руками. — Пашка обрадовался, говорит, шашлыки пожарим. Она сказала, что ключи забыла в другой сумке, но, мол, ничего страшного, там замок старый, навесной, сбить можно, а потом новый повесим. Она так уверенно говорила! «Это мой дом, что хочу, то и делаю».
— Мы не знали, что это частная собственность чужого человека, — тихо добавила мама, глядя в пол.
Полицейский кашлянул, привлекая внимание.
— Вот тут и начинается самое интересное. Мы пробили информацию по кадастру. Гражданка Анна Петровна действительно владела этой дачей. Но... несколько месяцев назад она ее продала.
В комнате повисла звенящая тишина. Я слышала, как гудит старая лампа под потолком.
— Продала? — переспросила я, чувствуя, как злость начинает закипать где-то в желудке.
— Именно, — кивнул полицейский. — Продала дальнему родственнику, с которым у нее был затяжной конфликт. Новый владелец, устав от постоянных попыток проникновения в дом — видимо, ваша свекровь не могла смириться с потерей, — установил ловушки. Капканы на крупного зверя. Установил законно, внутри периметра забора, под предупреждающие вывески.
— Какие вывески?! — вскрикнула мама. — Там ничего не было! Мы же не слепые!
— Вот именно, — полицейский открыл папку и достал несколько фотографий. — По словам соседей, таблички висели еще три дня назад. «Осторожно, опасно», «Частная территория», все как положено. Но когда вы приехали, их уже не было. Кто-то их снял.
Я смотрела на снимки двери, грубо выбитой, со следами монтировки, и чувствовала, как внутри встает нелепый, отчаянный вопрос: как они вообще додумались ломать чужую дверь по чьим-то словам? Но тут же одернула себя. Анна Петровна умела убеждать. Она умела давить авторитетом так, что люди теряли волю.
— Свекровь ведь настояла поехать именно туда, — прошептала я, чувствуя, как пазл складывается в ужасающую картину. — Она уверяла, что все будет прекрасно. Она сама купила мандарины, хлопушки... Она готовила этот «сюрприз».
Полицейский посмотрел на меня внимательно, оценивающе.
— У нас есть запись с камеры наблюдения, установленной у соседа напротив. Он, к счастью, параноик, камер понатыкал везде.
Он положил перед нами планшет и нажал на воспроизведение. Видео было черно-белым, зернистым, но качество позволяло разобрать детали. На экране была видна фигура в темной куртке. Женщина. Знакомая походка — тяжелая, уверенная. Знакомая манера держать голову чуть вздернутой вверх.
Это была она. Анна Петровна.
Она подошла к калитке за день до происшествия. Оглянулась по сторонам, быстро, по-воровски. Потом достала что-то из кармана — кажется, отвертку или кусачки. Несколько движений — и табличка с предупреждением упала в снег. Она подняла ее, сунула под куртку. Потом подошла к другой стороне забора и сделала то же самое.
Меня будто ударило током. Я смотрела на это изображение и не могла поверить своим глазам. Она знала. Она все знала.
— Зачем? — выдохнула мама. Лицо ее стало белым, как больничная простыня. — Зачем она это сделала?
— Чтобы подставить, — голос у меня стал чужим, хриплым. — Ей мало было скандалов. Ей нужно было что-то грандиозное. Может, хотела, чтобы новый хозяин сел за причинение вреда. Или просто хотела испортить нам жизнь, показать свою власть.
— По предварительным данным, — сухо продолжил полицейский, убирая планшет, — новый владелец дома неоднократно предупреждал ее, письменно и устно, чтобы она не приближалась. Она знала про капканы. Он ей лично писал об этом в сообщениях, мы уже изъяли переписку. Она знала, что там опасно. И все равно привела туда вашу семью.
Мне стало холодно настолько, что даже душный воздух больницы теперь казался ледяным. Она привела туда моего брата. Мою маму. Она стояла рядом и смотрела, как Пашка ломает замок, как он первым заходит на участок, утопая в снегу. Она, наверное, ждала этого щелчка.
Гнев поднялся во мне не вспышкой, а медленной, раскаленной лавиной. Я вспомнила ее звонок накануне мне, ее елейный голос, странное довольство, фразу: «Ну, ты потом скажешь мне спасибо, что я семью объединила». Теперь я понимала, что она «объединила».
В этот момент дверь кабинета приоткрылась, заглянула медсестра:
— Родственники Павла? Доктор вышел.
Мы вскочили, как будто нас подбросило пружиной. Забыв про полицию, про протоколы, мы выбежали в коридор.
Врач стоял у поста, устало стягивая маску, которая висела теперь на одном ухе. Халат его был в пятнах — я старалась не думать о том, чья это кровь. Он потер переносицу, собираясь с мыслями. Эти несколько секунд тянулись вечность. Я слышала, как мама судорожно втянула воздух и задержала дыхание.
— Операция прошла успешно, — наконец произнес он.
У меня подогнулись колени от облегчения, я прислонилась к стене, чтобы не сползти на пол.
— Ногу удалось спасти, — продолжил хирург, глядя нам в глаза. — Однако повреждения серьезные. Капкан раздробил кость, задеты сухожилия, сильная кровопотеря. Мы все сшили, поставили аппарат, но... потребуется длительная реабилитация. Месяцы, может быть, год. Хромать он будет, скорее всего, долго. Но ходить будет.
Его голос был спокойным, деловым, и это немного приводило в чувства.
— Спасибо, доктор... Спасибо... — зашептала мама, и слезы, которые она сдерживала все это время, хлынули потоком. Она плакала беззвучно, закрыв лицо руками.
— Сейчас он в реанимации, отходит от наркоза. К нему пока нельзя, — строго добавил врач. — Приходите утром. Ему нужен покой.
— А свекровь? — вдруг спросила я. — Где она?
— Та женщина, что была с вами? — врач нахмурился. — Ее полиция забрала еще час назад. Она кричала, что это не ее вина, что это все хозяин дачи виноват, убийца и маньяк. Странная дама. Очень странная.
Когда врач ушел, мы с мамой остались в коридоре одни. Тишина между нами стала тяжелой, вязкой. Мы сидели на тех же стульях, но теперь мир стал другим. Иллюзии рухнули.
Полицейский вышел из кабинета, держа в руках папку.
— Анна Петровна сейчас дает показания. Точнее, пытается выкрутиться, — сказал он, подходя к нам. — Но против видеозаписи и переписки не попрешь. Ей грозит серьезная статья. И за проникновение, и за умышленное причинение вреда по неосторожности, а то и хуже, учитывая, что она знала о ловушках. Мы возбуждаем дело. Вам нужно будет приехать завтра для подписания протоколов.
Мама подняла на него глаза. В них уже не было страха, только безмерная усталость и какая-то новая, жесткая решимость.
— Мы все подпишем, — твердо сказала она. — Все, что нужно.
Я обняла ее за плечи. Я вспомнила, как Анна Петровна всегда любила повторять: «Родня — это святое». Как она манипулировала этим понятием, заставляя нас плясать под ее дудку. Но сегодня она перешла черту, за которой нет прощения.
— Мам, поехали домой, — тихо сказала я. — Пашке мы сейчас не поможем, ему спать надо. А нам силы нужны. Завтра будет тяжелый день.
Мы вышли из больницы в морозную ночь. Город продолжал праздновать. Где-то гремели салюты, расцвечивая небо разноцветными огнями, слышался пьяный смех компаний. Но для нас этот Новый год уже наступил — в стерильной белизне больничных стен, под запах хлорки и страха.
Я усадила маму в машину, включила печку на полную мощность.
— Знаешь, — вдруг сказала мама, глядя в темное окно, — я ведь чувствовала. Когда мы подъехали к даче, там было так тихо... Нехорошо тихо. И следов не было. А она прям бежала к калитке, все торопила: «Давайте, давайте, пока не стемнело». Как будто на спектакль спешила.
— Она получила свой спектакль, — ответила я, выруливая на дорогу. — Только финал ей не понравится.
— Больше я ее знать не хочу, — голос мамы дрогнул, но тут же окреп. — Пусть хоть в тюрьму сажают, хоть что делают. Для меня этот человек умер. Пашка... мой мальчик... за что ему это?
— Он поправится, мам. Мы справимся. Главное, что он жив. А она... она сама разрушила последние ниточки, связывавшие ее с людьми. Она останется одна.
Мы ехали по ночному городу, и я думала о том, как странно устроена жизнь. Мы готовились к празднику, покупали подарки, строили планы, а в итоге получили самый жестокий урок в нашей жизни. Урок о том, что зло иногда носит маску добродетели и печет пирожки по выходным. И что доверять можно только тем, кто готов разделить с тобой не только праздничный стол, но и больничную скамейку.
На следующий день, когда мы пришли к Пашке в палату, он лежал бледный, осунувшийся, с огромной загипсованной ногой, подвешенной на растяжке. Увидев нас, он попытался улыбнуться — слабо, уголками губ.
— Ну что, отметили? — прохрипел он. Голос был тихим, еще слабым после наркоза.
Мама бросилась к нему, начала целовать его руки, лицо, гладить по волосам.
— Прости меня, сынок, прости дуру старую, что потащила тебя туда...
— Мам, перестань, — он поморщился от боли, пытаясь поудобнее устроиться на подушке. — Ты-то тут при чем? Это все... баба Аня. Я видел, как она на меня смотрела, когда я в снег упал. Она не испугалась, понимаешь? Она... она как будто ждала. Стояла и смотрела.
От этих слов мне стало жутко. Даже в момент трагедии она оставалась собой — холодным наблюдателем созданного ею хаоса.
— Полиция ею занимается, Паш, — сказала я, беря его за здоровую руку. — Ей это с рук не сойдет. Обещаю.
Он кивнул и закрыл глаза.
— Хорошо. Только больше не пускайте ее ко мне. Никогда.
Мы просидели с ним еще час, просто молча, держась за руки. В этой тишине было больше любви и поддержки, чем во всех шумных застольях мира. Мы выстояли. Мы остались семьей, несмотря ни на что. А тот капкан, который предназначался для волков или медведей, на самом деле поймал не Пашку. Он поймал и уничтожил саму Анну Петровну, навсегда отрезав ее от нас.
Назад дороги нет. И теперь, глядя на брата, который будет заново учиться ходить, я точно знала: мы больше никогда не позволим никому играть нашими жизнями.
Если вам понравилась история просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!