Тяжелые дубовые двери храма были распахнуты настежь, впуская внутрь прохладный осенний ветер, который смешивался с запахом ладана и воска. Марина стояла у гроба, прямая, как натянутая струна, и такая же звенящая от напряжения. Черное платье сидело на ней безупречно, скрывая ту пустоту, что образовалась внутри за последние дни. Рядом жался десятилетний сын, Павлик. Он то и дело поднимал на мать заплаканные глаза, ища поддержки, и Марина, не глядя, сжимала его ладонь своей ледяной рукой.
Юрий лежал в гробу спокойный, даже какой-то торжественный. Смерть разгладила морщины на его лбу, стерла следы той двойной жизни, которую он, как выяснилось, вел последние годы. Марина смотрела на профиль мужа и не чувствовала ничего, кроме глухой, ватной усталости. Ни слез, ни истерик. Все это выгорело еще три дня назад, когда она разбирала его документы и наткнулась на второй телефон.
Люди подходили, говорили дежурные фразы о том, каким замечательным человеком был Юрий Николаевич, какой это удар для семьи, как нужно крепиться. Марина кивала, едва размыкая губы. Она знала, что половина из присутствующих пришла не столько проститься, сколько посмотреть на нее — на вдову, которая, по слухам, знала об изменах мужа, но молчала.
— Примите мои соболезнования, Мариночка, — прошептала соседка, тетя Валя, вытирая глаза платочком. — Золотой был мужик, золотой...
Марина лишь чуть склонила голову. «Золотой», — эхом отдалось в голове. Если бы они знали цену этому золоту.
Церемония прощания шла своим чередом, пастор говорил о бренности бытия и вечной жизни, когда в дверях возникло замешательство. По рядам собравшихся прошел шелест, похожий на шум сухой листвы. Люди оборачивались, перешептывались, расступались. Марина подняла глаза и замерла.
По центральному проходу уверенно шла женщина. На ней было ярко-красное пальто, неуместное здесь, как крик в библиотеке, и черная шляпа с широкими полями. Она не шла — она плыла, неся себя как драгоценность. Далила. Та самая, чье имя Марина увидела в том злосчастном телефоне. Та, чьи сообщения были полны страсти и обещаний.
Далила остановилась в нескольких шагах от гроба, игнорируя возмущенный ропот толпы. Она сняла темные очки, открывая заплаканные, но тщательно накрашенные глаза, и посмотрела прямо на Марину. В этом взгляде было все: вызов, торжество, жалость и плохо скрываемое превосходство.
— Я имею право здесь быть, — громко произнесла она, и ее голос гулко отразился от сводов церкви. — Возможно, большее право, чем многие из вас.
Пастор замолчал на полуслове, растерянно глядя то на вдову, то на незваную гостью. В зале повисла тишина, такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом.
— Вы меня не знаете, — продолжила Далила, обводя взглядом присутствующих, но возвращаясь глазами к Марине. — Но я знала Юру лучше всех. Мы любили друг друга. Пять лет. Пять долгих лет он разрывался между долгом и счастьем.
Кто-то из родственников ахнул. Мужчины в строгих костюмах смущенно опустили глаза, женщины поджали губы. Павлик дернул мать за руку:
— Мам, кто это? Что она говорит?
— Тише, сынок, — Марина наклонилась к уху сына, не отрывая взгляда от соперницы. — Просто не слушай. Это не про нас.
А Далила, почувствовав, что ее не выгоняют, осмелела. Она сделала еще шаг вперед, словно вставая на сцену.
— Он был несчастен! — выкрикнула она, и в ее голосе зазвенели слезы. — Он говорил мне, что дома задыхается. Что живет с тобой, Марина, только ради сына. Что ты давно стала для него чужой, холодной, непонимающей. А со мной... Со мной он был живым! Он хотел уйти, он обещал мне, что этот Новый год мы встретим вместе, уже как семья.
Марина стояла неподвижно, словно статуя. Каждое слово любовницы должно было бить наотмашь, причинять невыносимую боль, но Марина с удивлением обнаружила, что ей не больно. Ей было... никак. Словно она смотрела дешевый сериал с плохими актерами.
— Он любил меня! — Далила ударила себя кулаком в грудь, картинно запрокинув голову. — И я пришла, чтобы проститься с моим любимым, которого у меня отняла судьба, а не ты.
Пастор, наконец, опомнился и сделал шаг к женщине в красном, собираясь, видимо, попросить ее удалиться, но в этот момент боковая дверь открылась, и в зал вошел адвокат Титов. Он был давним другом Юрия, человеком серьезным и педантичным. В руках он держал небольшую шкатулку из темного дерева, перевязанную черной лентой.
Титов прошел к алтарю, его шаги гулко звучали в тишине. Он выглядел уставшим и немного встревоженным. Остановившись между Мариной и Далилой, он поправил очки и негромко, но так, чтобы слышали все, произнес:
— Прошу прощения за вторжение. Но у меня есть особое распоряжение покойного.
Все взгляды устремились на шкатулку.
— Юрий Николаевич оставил инструкции на случай своей внезапной кончины, — адвокат посмотрел на Далилу. — Госпожа Харт, это предназначено вам. Юрий просил передать это вам лично в руки, если вы... решите почтить его память своим присутствием.
Лицо Далилы преобразилось. Сквозь маску скорби проступило торжество. Она победно взглянула на Марину: «Видишь? Даже после смерти он думал обо мне». Она, наверное, ждала прощального письма, завещания, может быть, даже кольца, которое он не успел подарить.
— Давайте, — она протянула руки, и пальцы ее дрожали от нетерпения.
Адвокат передал ей шкатулку.
— Это последнее слово Юрия, — сказал он многозначительно и отошел на шаг назад.
Зал замер. Казалось, даже свечи перестали трещать. Марина чувствовала, как ладошка Павлика в ее руке стала влажной. Она крепче сжала пальцы сына, словно передавая ему свою уверенность: «Все будет хорошо».
Далила медленно потянула за ленту. Черный шелк скользнул по полированному дереву и упал на пол. Она подняла крышку.
Марина видела, как изменилось лицо любовницы. Сначала недоумение, потом — шок, и наконец — гримаса ужаса и отвращения, исказившая красивые черты. Далила достала из шкатулки единственную вещь, которая там лежала. Это была фотография. Обычный снимок, 10 на 15.
Далила поднесла фото к глазам. Марина с своего места не могла видеть изображение, но по реакции женщины поняла: там было что-то, разрушающее ее мир.
— Нет... — прошептала Далила. — Не может быть...
Она резко перевернула фотографию. На обороте была надпись. Всего одна фраза, написанная знакомым размашистым почерком Юрия. Далила пробежала глазами по строчке, и из ее горла вырвался звук, похожий на скулеж побитой собаки.
— Лжец! — взвизгнула она, швыряя фотографию на пол. — Какой же он лжец!
Шкатулка выпала из ее рук и с грохотом ударилась о каменные плиты пола.
— Он говорил, что любит! Говорил, что я единственная! — истерически кричала она, глядя на закрытый гроб с такой ненавистью, будто хотела поднять покойника и ударить его. — Тварь!
Толпа отшатнулась. Это было уже слишком даже для самых любопытных сплетниц.
Фотография, упавшая лицевой стороной вверх, лежала у ног Марины. Она опустила взгляд. С глянцевой бумаги на нее смотрели Юрий и Далила. Они стояли на берегу моря, загорелые, счастливые, обнимаясь. Но поверх изображения черным маркером была нарисована жирная, грубая решетка, перечеркивающая лицо Далилы. А на обороте, который теперь был виден всем, кто стоял рядом, крупными буквами было написано:
*«Ты была просто развлечением. Прости, но я никогда не собирался уходить от жены».*
Марина смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри нее поднимается холодная, спокойная волна. Вот она, правда. Юрий был верен себе до конца. Он не любил никого. Ни ее, Марину, которой изменял пять лет. Ни эту женщину в красном, которую использовал как игрушку и унизил даже после смерти. Он любил только себя и свой комфорт.
Далила рыдала, размазывая тушь по щекам. Весь ее лоск, все ее величие слетели, как шелуха. Теперь перед людьми стояла не роковая женщина, победившая жену, а обманутая, использованная дурочка, над которой посмеялись с того света.
— За что? — выла она, обращаясь к гробу. — Почему ты так со мной поступил?
Марина медленно отпустила руку сына и сделала шаг вперед. Она наклонилась и подняла фотографию.
— Почему? — переспросила она тихо, но в тишине храма ее голос прозвучал как приговор.
Марина выпрямилась и посмотрела прямо в заплаканные глаза Далилы.
— Потому что он был трусом, — сказала Марина спокойно. — Он врал мне, что верен, чтобы сохранить удобный быт. И врал тебе, что любит, чтобы получать удовольствие без обязательств.
Далила замерла, хватая ртом воздух.
— Ты... ты знала? — просипела она.
— Я догадывалась, — Марина пожала плечами. — Но я думала, что он хотя бы кого-то из нас уважал. Оказалось, нет.
Марина подошла к любовнице вплотную и вложила ей в руку смятую фотографию.
— Забери это, — сказала она. — Это твой трофей. Ты хотела победить? Ты победила. Он весь твой. Вместе со всей своей ложью.
Далила отшатнулась, словно от огня. Она скомкала снимок, бросила дикий взгляд на Марину, на гроб, на людей, которые теперь смотрели на нее не с осуждением, а с брезгливой жалостью, и бросилась к выходу. Стук ее каблуков удалялся, пока тяжелая дверь не захлопнулась за ней, отрезая храм от уличного шума.
В зале снова стало тихо. Но теперь это была другая тишина. Не напряженная, а какая-то очищающая. Словно нарыв, который зрел годами, наконец-то вскрылся.
Адвокат Титов поднял с пола пустую шкатулку и с поклоном отошел в сторону. Пастор, кашлянув, продолжил службу, но его слова теперь звучали иначе — проще и человечнее.
Марина вернулась на свое место, обняла сына за плечи. Павлик прижался к ней, пряча лицо в складках ее пальто.
— Мам, она ушла? — прошептал он.
— Ушла, родной. Все ушло.
После похорон Марина не поехала на поминки. Она попросила брата отвезти Павлика домой, а сама осталась у могилы. Рабочие уже закопали яму, уложили венки. Холм свежей земли пестрел лентами: «От коллег», «От друзей», «Любимому мужу». Последний венок Марина принесла сама, но теперь эта надпись казалась ей насмешкой.
Она стояла и смотрела на деревянный крест. Ветер трепал подол ее платья, срывал последние листья с деревьев кладбищенской аллеи.
— Ну что, Юра, — сказала она вслух, обращаясь к холмику. — Ты думал, что играешь нами? Думал, что самый хитрый? А в итоге остался один, в этой яме. А я... я жива.
Она вдруг поняла, что свободна. Впервые за долгие годы. Больше не нужно притворяться, что у них идеальная семья. Не нужно искать чужие волосы на пиджаке, не нужно вздрагивать от звука смс в ночи. Не нужно быть удобной женой, закрывающей глаза на очевидное.
Да, было больно. Больно от того, что годы жизни потрачены на человека, который этого не стоил. Больно за сына, который рано или поздно все поймет. Но эта боль была честной. Она лечила.
Марина развернулась и пошла к выходу с кладбища. Она не оглядывалась. У ворот она достала телефон, вынула сим-карту, которую знало слишком много «друзей» Юрия, и сломала ее пополам. Бросила в урну. Завтра она купит новую. Завтра она сменит замки в квартире. Завтра она начнет ремонт — выкинет этот старый диван, который так любил Юра, и переклеит обои в спальне.
Вечером, когда Павлик уже спал, Марина сидела на кухне с чашкой горячего чая. Перед ней на столе лежал чистый лист бумаги и ручка. Она собиралась составить список дел на завтра.
1. Записаться на курсы вождения (Юра всегда говорил, что это не женское дело).
2. Позвонить маме и пригласить ее в гости (Юра не любил тещу).
3. Купить билеты на море для себя и Павлика (на то самое море, куда они так и не съездили вместе).
Она писала, и с каждым пунктом ей становилось легче дышать. Она не просто выжила в этой битве, где не было правил. Она вышла из нее собой. Далила получила свой урок, жестокий и беспощадный. Юра получил свой финал. А Марина... Марина получила свою жизнь обратно.
Взгляд упал на окно. В стекле отражалась женщина — не молодая, с уставшими глазами, но с прямой спиной и спокойной улыбкой.
— Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Ты уже справилась.
Похороны — это действительно для живых. Это черта, за которой начинается что-то новое. И иногда, чтобы обрести себя, нужно потерять того, кто тянул тебя на дно. Марина сделала глоток чая. Он был вкусным, крепким и сладким. Именно таким, как она любила, а не таким, как привык пить Юра. Это была ее первая маленькая победа. Победа над прошлым.
Если вам понравилась история просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!