— Еду из холодильника не бери, это для моего сыночка! А будешь воровать колбасу — вообще без кухни останешься. Я там замок на дверь повесила, ключ только у меня и у Пашеньки. Поняла, приживалка?
Я замерла в коридоре, сжимая в руках пакеты с продуктами, за которые только что отдала ползарплаты. В ушах звенело. Свекровь, Тамара Петровна, стояла у кухонной двери, победно помахивая связкой ключей. На самой двери красовалась новенькая железная петля и массивный амбарный замок.
— В смысле замок, Тамара Петровна? — мой голос дрогнул от ярости. — Я вчера купила этот холодильник. На свои деньги. В этой квартире, за которую я плачу ипотеку!
— Ой, не свисти, — свекровь брезгливо поморщилась. — Ты здесь никто, жена временная. А Пашенька мой — единственный наследник. Ему нужно усиленное питание, он у меня вон какой бледненький. А ты на диете посидишь, полезно для фигуры. Давай, марш в свою комнату, не мешай мне голубцы сыночку крутить.
Я прошла в гостиную. Там, на моем любимом диване, развалился Паша. Мой муж. В одних трусах, заляпанных майонезом. На журнальном столике высилась гора грязной посуды, пустые банки из-под дешевого пива и вонючие окурки. Паша увлеченно резался в приставку, громко матерясь на виртуальных противников.
— Паш, ты видел, что твоя мать устроила? — я подошла к телевизору. — Она кухню на замок закрыла. В моей квартире!
— Ну и че? — Паша даже голову не повернул. — Мать дело говорит. Ты вечно всё вкусное съедаешь, мне не достается. И вообще, Свет, не ори. У меня катка важная. Иди вон, полы помой в коридоре, а то натоптала своими сапогами. Бессовестная ты баба, мать правду говорит — только о себе и думаешь.
Я смотрела на него и не понимала, как я могла это терпеть три года. Три года я вкалывала на двух работах, пока этот паразит искал себя. То он великий трейдер, то он непризнанный дизайнер, а по факту — ленивый дармоед, который за всё время не заработал даже на новые носки. Я тянула ипотеку, оплачивала его долги, кормила его и его приехавшую из деревни мамочку. Весь дом был завален его грязными вещами, запах перегара и дешевого табака въелся в шторы.
Точка кипения случилась через час. Моя дочка от первого брака, шестилетняя Алиса, подошла к кухонной двери и робко дернула ручку.
— Бабушка, я пить хочу, откройте, пожалуйста...
— Иди отсюда, девка! — рявкнула из-за двери Тамара Петровна. — Вода в кране в ванной есть, там и пей. А тут соки Пашенькины стоят, нечего их переводить. И вообще, скажи матери, чтоб завтра съезжали. Мы решили, что Паше в этой комнате кабинет нужен.
Алиса заплакала. Паша, не отрываясь от игры, прикрикнул на ребенка:
— Да замолкни ты! Из-за твоего нытья меня опять слили! Галя, забери свою личинку, а то зашибу нечаянно!
Внутри меня что-то окончательно лопнуло. Больше не было ни жалости, ни терпения. Была ледяная, звенящая ясность. Я подошла к розетке и одним рывком выдернула шнур телевизора. Экран погас.
— Ты че, дура?! Ты че творишь, марамойка?! — Паша вскочил с дивана, замахиваясь джойстиком.
— Бой окончен, ничтожество, — я даже не моргнула. — Прямо сейчас ты и твоя маман собираете свои манатки. Пять минут.
— Да ты кто такая?! Это мой дом! — визжал муж.
— Это мой дом по всем документам! — я сорвалась на крик, от которого Алиса притихла, а из кухни выскочила свекровь с поварешкой в руке. — Встали и пошли вон!
Я бросилась в спальню. Схватила огромные черные пакеты для мусора. Начала сгребать туда его шмотки прямо с полками. Грязные футболки, вонючие носки, приставку, его дурацкие журналы.
— Гадина! Тварь! Присосалась к нашему золотому мальчику! — Антонина Петровна пыталась вцепиться мне в волосы, но я оттолкнула ее так, что она приземлилась прямо в гору нестиранного белья сына.
Я выставила первый пакет в коридор. Потом второй. Следом полетел его ноутбук, купленный на мои деньги.
— Светка, ты пожалеешь! Я в полицию заявлю! — орал Паша, пытаясь вцепиться в косяк.
— Заявляй! Заодно объяснишь, почему ты три года не платишь алименты первой жене и живешь без прописки в чужой квартире! — я вытолкала его в подъезд.
Я сорвала этот чертов замок с кухонной двери вместе с петлями — гнев придал сил. Вышвырнула сумку свекрови следом за сыном. Кострюлю с голубцами, которую она так берегла, я просто выставила на лестничную клетку.
— Ешьте на лестнице, там вам и место! — крикнула я и захлопнула дверь.
Сразу же повернула замок на три оборота. Телефон разрывался от звонков и смс, полных проклятий. Я просто заблокировала оба номера. Через десять минут приехал вызванный заранее мастер.
— Личинки менять? — спросил он, глядя на мой растрепанный вид.
— Да. Все. И замок покрепче.
Пока он работал, за дверью шел концерт. Паша колотил кулаками, свекровь выла на весь подъезд, что ее, пожилую женщину, выгнали на мороз (на улице было всего минус пять, но для нее это был конец света). Соседи вышли на шум, и я услышала, как участковая баба Шура громогласно распекает Пашеньку:
— Иди, иди отсюда, дармоед! Вся округа знает, как ты на шее у девки сидел. Позорище!
Когда мастер ушел, а голоса в подъезде стихли, я наконец опустилась на стул. Тишина. Настоящая, благодатная тишина. Я прошла по квартире. Собрала остатки их мусора, выкинула вонючую пепельницу. Открыла окна настежь. Пусть выветрится этот запах паразитизма.
Я зашла в комнату к Алисе. Дочка строила домик из кубиков и улыбалась.
— Мам, а они больше не придут?
— Больше никогда, солнышко.
Я прошла на кухню. Холодильник был мой. Еда была моя. Никаких замков. Я заварила себе крепкий чай с бергамотом. Заказала самую большую и вкусную пиццу — ту, которую Паша всегда называл дорогой и запрещал покупать.
Я сидела в тишине, пила горячий чай и чувствовала, как с плеч спадает огромная, тяжелая глыба. Я не чувствовала вины. Я чувствовала невероятную свободу. Справедливость восторжествовала. Зло в трусах и с поварешкой было изгнано. На душе было легко и чисто, как в квартире после генеральной уборки.
А как бы вы поступили на месте Светланы: терпели бы выходки наглой свекрови ради сохранения семьи или выставили бы нахлебников за порог в тот же миг, как увидели замок на своей кухне?