— Мы не наелись, что осталось — с собой нам заверните! — потребовали наглые гости так уверенно, будто пришли не в мой дом, а в столовую по корпоративной скидке.
И самое смешное: сказали это не в конце вечера, когда стол уже пустой, люди устали и всем хочется разойтись. Нет. Они сказали это… в разгар праздника. В тот момент, когда на столе ещё стояли горячие тарелки, салаты даже не успели “устояться”, а у меня в духовке допекалась утка.
Я замерла с половником в руке. Пахло жареным луком, яблоками и моей тихой яростью, которая всегда просыпается не сразу, а через секунду — как старый чайник: сначала шипит, потом закипает.
— Конечно… — автоматически сказала я. Потому что воспитание у меня — как ремень безопасности. Даже когда тебя уже выкидывает в кювет, оно всё равно щёлкает: “будь вежливой”.
Но внутри я услышала другое: “Вера, ты сейчас опять проглотишь. Опять. И потом ночью будешь лежать, смотреть в потолок и ругать себя: почему ты молчишь, когда тебя едят?”
Я, вообще-то, не конфликтная. Я из тех женщин, которые в магазине уступают очередь, потому что “у человека один хлебушек”. Я умею улыбаться, когда мне хамят, и потом пять часов придумывать ответ, который “надо было сказать”. Я умею терпеть так, что меня можно сдавать на выставку терпения.
И именно поэтому такие гости, как эти, всегда чувствуют меня за километр. Они не приходят к тем, кто умеет сказать “нет”. Они приходят к тем, кто “ну как же… люди же… праздник же…”.
Праздник.
Повод был самый обычный — мой юбилей. Не круглая дата, но для меня важная: пятьдесят. Полвека. Время, когда хочется не торт в виде цифры, а ощущение: я в своей жизни хоть раз устрою праздник не для всех, а для себя.
Я даже заранее проговорила это с дочерью:
— Кать, — сказала я, — я хочу спокойно. Без толпы. Без “дальних родственников”. Без тех, кто приходит не ко мне, а “на стол”.
Катя вздохнула. Ей тридцать, она умная, но у неё есть один слабый нерв — чувство вины перед “роднёй”.
— Мам, ну это же тётя Лена… — сказала она. — Ну ты же знаешь, она обидится.
Вот в этом месте мне надо было сделать так, как я мечтаю: сказать “пусть”. Пусть обидится. Пусть живёт с этим. Но я сказала:
— Ладно. Пусть приходит. Только без сюрпризов.
Катя радостно кивнула. И, конечно, сюрпризы начались.
Тётя Лена пришла не одна.
Она пришла с мужем, сыном, невесткой и двумя “их друзьями” — “они просто рядом живут, ну мы их захватили, им же тоже скучно!” И ещё с маленькой девочкой, которую я вообще впервые увидела.
— Это чья? — шепнула я Кате, пока тётя Лена разувалась, разбрасывая в коридоре сапоги так, будто у меня здесь раздевалка.
— Это у невестки племяшка… — прошептала Катя. — Они её присмотрели на вечер.
“Присмотрели на вечер” — у меня дома. За моим столом. На моём юбилее.
Я улыбнулась. Потому что воспитание — ремень безопасности. Но где-то внутри уже качнулась табличка: “опасная зона”.
Тётя Лена была женщиной особого сорта. С виду — весёлая, громкая, “душа компании”. А по сути — человек, который всю жизнь живёт по принципу: если кто-то накрыл стол — значит, кто-то должен накормить и меня, и моих, и ещё “в пакетик”.
Она умела делать это красиво: “ой, ну мы же семья!” — и пока ты моргаешь, у тебя исчезает половина еды и половина нервов.
— Ну, именинница! — воскликнула она, обнимая меня так, будто я ей должна. — Ох, как ты хорошо выглядишь! Тьфу-тьфу-тьфу!
И тут же — вторая фраза, без паузы:
— А что у нас сегодня на горячее? Утка? Ой, я утку люблю! Только мне грудку, я жирное не ем.
Я стояла с улыбкой, а внутри думала: “ты жирное не ешь, но чужое — ешь всё подряд”.
Гости расселись, как дома. Даже хуже — как в ресторане. Кто-то сразу попросил подвинуть салат поближе, кто-то — добавить хлеба, кто-то — “а у вас нет чего-нибудь без майонеза?” Тётя Лена командовала, как метрдотель:
— Катюш, принеси ещё тарелочки. Вера, где вилки запасные? А ты что стоишь, мужик? Налей дамам!
“Мужик” — это мой зять Саша. Он, бедный, пришёл просто поздравить меня и съесть кусочек пирога. Но в такой компании любой мужчина автоматически становится официантом.
Я ловила взгляд Кати — мол, ты видишь? Она делала вид, что всё нормально. Потому что ей хотелось “чтобы все были довольны”. Особенно тётя Лена. Особенно “чтобы не обиделись”.
Я заметила, как невестка тёти Лены — Лариса — сразу приглядела мой сервиз. Она повертела чашку, будто на рынке.
— Ой, какой фарфор! — сказала она. — А сколько стоит?
И, не дожидаясь ответа:
— Сейчас всё такое дорогое… С ума сойти… У нас бы такое пропало.
Слова “у нас бы пропало” прозвучали как прогноз. Как будто она заранее прикинула, что можно “забыть” в сумке.
Я улыбнулась. Да-да. Ремень безопасности.
Праздник шёл. Я старалась. Я правда старалась сделать красиво: закуски, салаты, горячее, компот, чай. Даже музыка негромко играла. Я купила свечи, поставила цветы. Хотела атмосферу, а не столовку.
Но атмосфера у нас была одна: “давай ещё”.
Когда я вынесла утку, на кухне пахло яблоками и тимьяном. Я гордилась. Я впервые за долгое время готовила не потому что “надо”, а потому что хотела. Хотела, чтобы мне сказали: “как вкусно”. Хотела, чтобы меня увидели.
Тётя Лена увидела. И сказала:
— Ой, ну нормально. Только суховато. Ты не обижайся, я просто честно.
Я стояла с блюдом в руках. Суховато. Честно.
И тут её сын — взрослый мужик под сорок — лениво бросил:
— А салат с красной рыбой где? Катя говорила, будет.
Катя посмотрела на меня виновато. А я впервые почувствовала, как у меня внутри поднимается не слеза, а злость.
— Салат будет завтра, — сказала я.
Он хмыкнул.
— Ну вот. Вечно у вас… — и продолжил жевать.
“У вас”. В моём доме. На моём юбилее.
И вот после этого, когда я уже хотела просто выдохнуть, услышала фразу про “заверните с собой”.
Сказала её не тётя Лена — сказала Лариса, невестка. Очень уверенно. Тоном человека, который считает это нормой.
— Мы не наелись, — сказала она, — что осталось, с собой заверните. А то выкинешь всё равно.
Саша чуть не подавился. Катя покраснела. Я замерла.
Тётя Лена поддержала, как хор:
— Ой, да! Вер, ты нам утку заверни. И салатик. И пирожок кусочек. А то ты одна всё не съешь. И вообще — чего добру пропадать!
И ещё один голос — от тех самых “друзей, которые рядом живут”:
— И нам пару контейнеров, если есть. Мы ж тоже… — он развёл руками, — доедим.
Я посмотрела на них — и вдруг ясно увидела: они действительно считают, что я обязана. Потому что я накрыла стол. Потому что я “хозяйка”. Потому что “женщина должна”.
И вот здесь что-то во мне треснуло.
Не громко. Не со скандалом. Просто треснуло старое стекло: “терпи, Вера”.
Я положила половник. Вытерла руки о полотенце. И сказала:
— Нет.
Сказала спокойно. Без крика. Даже почти мягко.
В комнате стало тихо. Настолько, что слышно было, как телевизор в другой комнате переключился на рекламу.
— В смысле — нет? — тётя Лена прищурилась.
— В прямом, — сказала я. — Я ничего не заворачиваю. Это мой праздник. И еда останется у меня.
Лариса улыбнулась — но улыбка была неприятная:
— Да ладно вам… чего вы жадничаете? Мы же родня.
Вот это “мы же родня” — любимая дубинка людей, которые хотят забрать твоё. Родня, значит, можно.
— Родня, — кивнула я. — Родня приходит поздравить. А не требовать контейнеры.
Тётя Лена всплеснула руками:
— Ой, вот началось! Я же по-доброму! Ты что, Вера, с ума сошла? Мы к тебе с душой, а ты…
— С душой? — переспросила я. — С душой — это когда “спасибо, Вера, тебе тяжело, не бегай”. А не когда “утка суховата, салат где, заверни с собой”.
Катя тихо сказала:
— Мам…
Я подняла руку, остановила её.
— Катя, — сказала я спокойно, — не надо. Сегодня мой день. И я не хочу, чтобы меня превращали в обслуживающий персонал. Я устала.
Саша вдруг поддержал:
— Вообще-то Вера права, — сказал он. — Это странно — просить пакетики.
И вот тут тётя Лена посмотрела на него так, будто он предал родину.
— Ой, ты помолчи, — отмахнулась она. — Ты вообще кто?
Саша открыл рот, но я уже сказала:
— Он мой зять. И он человек. В отличие от тех, кто пришёл на чужой праздник с требованиями.
В комнате повисло напряжение. Я чувствовала, как у меня внутри всё дрожит. Но я стояла.
Лариса встала, демонстративно поправила волосы.
— Ну если так, — сказала она, — мы тогда, наверное, пойдём. Я не привыкла, чтобы со мной так разговаривали.
— Идите, — ответила я. — Дверь там.
Тётя Лена округлила глаза.
— Вера! Ты что, выгоняешь гостей?!
— Да, — сказала я. — Тех, кто пришёл не ко мне, а к столу — да. Выгоняю.
Это слово — “выгоняю” — было для меня как прыжок с вышки. Страшно, но назад уже не хочется.
Тётя Лена начала собирать сумку, громко, с обидой:
— Ну понятно. Стала важная. Пятьдесят лет — и корону надела. Мы к ней по-человечески, а она…
Я слушала и вдруг заметила, как легко мне стало. Не радостно. Не весело. Просто легко. Как будто я сняла с плеч мешок, который таскала годами.
Они ушли шумно, хлопнув дверью. “Друзья” ушли вместе с ними. Девочку забрали, даже не попрощавшись. В прихожей остался запах чужих духов и ощущение, что у меня наконец-то появился воздух.
Мы с Катей и Сашей стояли на кухне, молчали. На столе всё ещё стояла утка. Салаты. Пирог.
Катя смотрела на меня виновато.
— Мам, я не думала, что они так…
— А я думала, — тихо сказала я. — Я просто делала вид, что не думаю.
Саша подошёл, обнял меня.
— Вы молодец, — сказал он.
Я усмехнулась.
— Я просто устала быть удобной.
Катя тихо заплакала.
— Они теперь будут говорить, что ты… что ты жадная…
Я погладила её по плечу.
— Пусть говорят, — сказала я. — Знаешь, Катя, страшнее всего в жизни — не быть “жадной”. Страшнее — прожить так, чтобы тебя все ели, а ты ещё благодарила.
Мы сели за стол втроём. Без шума. Без требований. Я разрезала пирог.
— Мам, — сказала Катя, — а ты правда не будешь им ничего отдавать? Там же… столько осталось.
Я посмотрела на неё и улыбнулась.
— Завтра я отвезу часть соседке бабе Гале — она одна, ей будет приятно. А часть мы сами съедим. А утку заморожу. Это мой дом. И моя еда. И моя жизнь. И я сама решу, кому “завернуть”.
Катя кивнула, вытерла слёзы.
И мы вдруг засмеялись. Тихо. По-настоящему. Как люди, которые наконец-то перестали играть роль.
А ночью я лежала в кровати и думала: странно. Пятьдесят лет мне понадобилось, чтобы сказать “нет” людям с контейнерами. Но, может, это и есть взросление — не в паспорте, а в голосе.
Скажите честно: у вас было такое — когда “гости” ведут себя как в общепите? И вы молчали… или уже научились ставить границы?