На кухне пахло картошкой с укропом, поджаркой и тёплым чаем — так вкусно, что даже обида на минуту отступала.
Наташа стояла у плиты, стараясь не греметь сковородкой, но каждое её движение, казалось, отдавалось эхом в напряженной тишине трехкомнатной «сталинки». За спиной, словно надзиратель на вышке, сидела Лариса Петровна. Свекровь пила чай, демонстративно морщась, будто в чашке был не «Эрл Грей», а разбавленный уксус.
— Лук опять передержала, — констатировала Лариса Петровна, не глядя на невестку. — Лёня любит золотистый, а у тебя — горелый. Впрочем, в деревне, наверное, так и едят. С угольками.
Наташа промолчала. За полтора года брака она усвоила главное правило этого дома: любое слово, сказанное в свою защиту, будет использовано против неё. Она аккуратно сдвинула лук на край тарелки.
— Я просто хотела, чтобы он был похрустящее, Лариса Петровна.
— Хотела она... — свекровь громко поставила чашку на блюдце. Фарфор жалобно звякнул. — Ты бы лучше за сыном своим следила. Пашка твой опять в коридоре ботинки разбросал. Я чуть не упала. Или ты думаешь, раз я вас приютила, так можно на голову садиться? Живете на всем готовом, ни ипотеки вам, ни проблем. А благодарности — ноль.
В проеме двери показался Пашка — худенький, семилетний, с испуганными глазами. Он прижимал к груди потрепанного плюшевого зайца и боялся зайти на кухню. Наташа сжалась. Слово «приживалка» не звучало вслух, но висело в воздухе плотным туманом.
Леонид, муж, сидел тут же, уткнувшись в телефон. Он делал вид, что очень занят рабочей перепиской, хотя Наташа знала: он просто листает ленту новостей. Леня был хорошим, добрым, но с дефектом — у него полностью отсутствовал иммунитет к материнскому яду.
— Лёнь, может, чайку нальешь? — тихо попросила Наташа, надеясь переключить внимание.
— Мам, тебе долить? — тут же встрепенулся Леонид, игнорируя просьбу жены.
— Не надо мне ничего, — отрезала мать. — Я вот смотрю на счета за воду. Наташа, ты когда посуду моешь, кран закрываешь? Или у тебя вода льется, как твои оправдания? В прошлом месяце переплата на двести рублей. Ты понимаешь, что это моя пенсия?
— Я заплачу, Лариса Петровна.
— С каких шишей? — усмехнулась свекровь. — Твоя зарплата кассира — это курам на смех. Лёня нас всех тянет. И тебя, и прицепа твоего.
Наташа выключила плиту. Руки дрожали. Внутри поднималась горячая, душная волна обиды, от которой щипало в носу. Она вспомнила совет, который вычитала недавно в одной книге по психологии: «Если вас провоцируют, представьте обидчика маленьким капризным ребенком в памперсе». Она посмотрела на Ларису Петровну. Не помогло. Перед ней сидела не капризная девочка, а танк в цветочном халате.
Вечером, когда Пашка уже спал, Наташа попыталась поговорить с мужем.
— Лёнь, я больше не могу, — шепотом сказала она, глядя в темноту спальни. — Она сегодня назвала Пашку «кукушонком». При нем.
Леонид тяжело вздохнул и повернулся к ней спиной.
— Наташ, ну не начинай. Мама старая, у нее давление. Характер сложный, да, педагог со стажем, привыкла командовать. Ну потерпи ты. Не спорь, улыбнись, скажи «да, мама». Будь мудрее. Мы же семья. Куда мы пойдем? На съемную? Денег и так в обрез.
— Семья... — горько повторила Наташа. — А я чувствую себя мебелью, которая еще и раздражает хозяев.
— Спи. Завтра Новый год, не порти настроение.
На следующий день подготовка к празднику превратилась в марафон на выживание. Лариса Петровна инспектировала нарезку салатов с линейкой.
— Оливье режут кубиком, а не ломтями! — командовала она. — И майонеза много не клади, Лёне вредно.
Наташа молча переделывала. Чтобы хоть как-то успокоиться, она занялась столовым серебром — гордостью свекрови. Старые, почерневшие вилки и ложки выглядели удручающе. Наташа достала фольгу, соду и соль.
— Ты что удумала? — нависла над ней Лариса Петровна. — Испортишь фамильное серебро своей химией! Нужно зубным порошком тереть, как положено!
— Лариса Петровна, это простая реакция, — спокойно, но твердо ответила Наташа, укладывая фольгу на дно миски. — Алюминий, сода и горячая вода восстанавливают серебро мгновенно, без абразивов. Это безопаснее, чем тереть порошком, который царапает поверхность.
Она залила приборы кипятком. Вода зашипела, пошел легкий пар, и прямо на глазах чернота исчезла, уступая место благородному блеску. Свекровь хмыкнула, лишившись аргумента, но тут же нашла новый:
— Умная больно. Лучше бы мужа так ублажала, как вилки чистишь.
К бою курантов Наташа уже не хотела ни праздника, ни шампанского. Она хотела исчезнуть. За столом Лариса Петровна царила во главе. Лёня разливал вино, Пашка тихо сидел в углу дивана, боясь уронить крошку на ковер.
— Ну, проводим старый год, — торжественно начала свекровь. — Год был непростой. Расходов много стало, лишних ртов... Но мы люди православные, терпим.
Она выразительно посмотрела на невестку. Наташа опустила глаза в тарелку, чувствуя, как по щекам вот-вот потекут слезы. «Только не плакать, — приказывала она себе. — Не доставляй ей такого удовольствия».
Внезапно в прихожей раздался требовательный звонок.
— Кого там черт несет? — нахмурилась Лариса Петровна. — Леня, открой.
Леонид вернулся через минуту, бледный и растерянный. Следом за ним в комнату вошел Дед Мороз. Настоящий, высокий, в богатой красной шубе, расшитой золотом. От него пахло морозом и хвоей. Это был не пьяный сосед дядя Вася, а кто-то чужой и властный.
— Добрый вечер в хату! — густой бас заполнил комнату. — Кто здесь Наталья Викторовна Смирнова?
Наташа медленно встала, вытирая руки салфеткой.
— Я...
Дед Мороз подошел к ней, игнорируя застывшую с открытым ртом Ларису Петровну.
— Вам доставка. Лично в руки. Срочная.
Он достал из бархатного мешка не коробку с конфетами, а плотный конверт с гербовой печатью и небольшую бархатную коробочку.
— Распишитесь, — он протянул планшет.
Наташа дрожащей рукой поставила закорючку. Дед Мороз подмигнул Пашке, вручил ему огромный пакет с ЛЕГО, о котором тот мечтал полгода, и исчез так же внезапно, как появился.
В комнате повисла тишина, от которой звенело в ушах.
— Что это? — первой опомнилась свекровь. Голос её дрогнул. — От кого? Любовника завела?
Наташа вскрыла конверт. Бумаги были тяжелыми, глянцевыми. Сверху лежал документ: «Выписка из ЕГРН». Она пробежала глазами по строкам и перестала дышать.
— Это... документы на квартиру, — прошептала она.
— На какую квартиру? — Леонид выхватил бумаги у жены. — Москва, Ленинский проспект... Три комнаты... Собственник: Смирнова Наталья Викторовна.
Лариса Петровна побелела так, что стала сливаться со скатертью.
— Это ошибка, — просипела она. — Это подделка. Кто ей подарит квартиру в центре Москвы? У неё же никого нет, она голодранка! Ты её с ребенком сюда притащил…
Наташа открыла бархатную коробочку. Там лежал ключ и свернутая записка. Почерк был знакомым — острым, летящим. Она узнала его сразу. Это писала Дарья Романовна, мать её первого мужа, с которым они развелись пять лет назад. Развелись страшно: свекровь, владелица сети клиник, считала Наташу недостойной её «золотого мальчика». Она тогда сделала всё, чтобы развести их, и выгнала Наташу с Пашкой на улицу.
Наташа развернула записку и начала читать вслух, сама не понимая зачем. Голос её срывался.
«Наташа. Я знаю, что поздно. Знаю, что я виновата перед тобой и внуком. Андрея больше нет. Он погиб месяц назад в аварии. Я осталась совсем одна. Я наводила справки — знаю, как тебе сейчас тяжело. Эта квартира — Пашина по праву, но оформлена на тебя. Чтобы у тебя была опора. Чтобы никто и никогда не смел попрекать тебя куском хлеба. Прости меня, если сможешь. Я была слепой дурой, которая ценила амбиции выше людей. С ключами передадут карту — там средства на первое время. Живите. Дарья».
Листок выпал из рук Наташи. Слезы, которые она сдерживала весь вечер, хлынули потоком. Но это были не слезы унижения. Это была боль утраты и одновременно — невероятное, ошеломляющее чувство освобождения. Андрей погиб... Отец Пашки. Каким бы он ни был, он был частью её жизни. А Дарья Романовна... Железная леди, которая когда-то сломала ей жизнь, теперь, потеряв сына, пыталась спасти внука.
Лариса Петровна сидела, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Весь её мир, построенный на власти над «бедной приживалкой», рухнул за одну секунду. Квартира на Ленинском стоила как десять таких квартир, где они сейчас сидели. Статус «никто» сменился на статус «хозяйка жизни».
— Андрей умер... — прошептала Наташа, прижимая к себе испуганного Пашку.
Леонид смотрел на жену так, словно видел её впервые. В его глазах читался страх. Страх потерять женщину, которая вдруг стала недосягаемой. Он перевел взгляд на мать. Лариса Петровна уже открыла рот, чтобы выдать что-то ядовитое, обесценить, ужалить, вернуть контроль:
— Ну и что? Подачками откупаются! Думаешь, теперь ты королева? Да ты...
— Замолчи! — Голос Леонида прозвучал как выстрел.
Лариса Петровна поперхнулась. Она никогда, ни разу в жизни не слышала от сына такого тона.
— Лёня, ты как с матерью...
— Я сказал — заткнись, мама, — Леонид встал. Он был бледен, но руки его не дрожали. — Хватит. Я молчал годами. Я смотрел, как ты её ешь. По кусочкам откусываешь. Думал, само рассосется, думал, ты привыкнешь. А ты просто упивалась властью над человеком, который не мог тебе ответить.
Он подошел к Наташе и положил руку ей на плечо. Не собственнически, а защищающе.
— Она — моя жена. И если ты еще раз, хоть полраза, скажешь ей или Пашке что-то кривое, про «прицепы», про еду, про деньги — мы уедем прямо сейчас. В гостиницу. А потом в Москву. И ты останешься здесь одна. Со своими вилками, счетами и злобой. Ты меня услышала?
Лариса Петровна сжалась. Она вдруг стала маленькой и жалкой старушкой. Её главное оружие — зависимость Наташи — испарилось. А без этого оружия она была бессильна.
— Лёнечка... — заскулила она. — Я же добра желала... Я воспитывала...
— Воспитывают любовью, а не унижением, — отрезал Леонид. — Наташа, собирай Пашку. Мы пойдем гулять. На салют. Нам нужно проветриться.
Наташа вытерла слезы. Она посмотрела на свекровь. Ей не хотелось злорадствовать. Ей не хотелось мстить или кричать: «Ага, съела?!». Ей было её жаль. Глубоко, по-человечески жаль женщину, которая потратила жизнь на то, чтобы стать главной в пустой квартире.
В ту ночь они долго гуляли по заснеженному городу. Пашка спал на руках у Леонида, а Наташа смотрела на салюты и думала о Дарье Романовне. О женщине, которая через горе пришла к истине.
А Лариса Петровна осталась одна за накрытым столом. Она смотрела на свое идеально вычищенное серебро, в котором отражалось её одинокое, растерянное лицо. И впервые за много лет ей некого было обвинить в том, что чай остыл.