– Ну как же так… – голос матери в трубке дрогнул. – Мы же не навсегда просимся. На время, пока всё утрясётся. Ты же понимаешь…
Лида стояла у окна своей маленькой однушки, прижимая телефон плечом к уху, и смотрела, как за стеклом тихо кружатся первые ноябрьские снежинки. В комнате пахло свежезаваренным чаем и старым паркетом, который она сама красила прошлым летом. Пахло её жизнью, которую она выстраивала годами, по кирпичику, по копейке.
– Мам, я понимаю только одно, – спокойно ответила она, хотя внутри всё кипело. – Вы с папой решили, что Серёжке нужнее. Трёхкомнатная, центр, после бабушки осталась. Подписали дарственную, ключи ему отдали. А теперь он вас на порог не пускает. И вы звоните мне.
В трубке послышались всхлипы. Потом шёпот отца, приглушённый ладонью:
– Надюш, не плачь, я сейчас с ней поговорю…
Лида закрыла глаза. Ей вдруг вспомнилось, как в детстве отец точно так же прикрывал трубку ладонью, когда ругался с мамой, чтобы она, маленькая, не слышала. Тогда это казалось заботой. Сейчас – трусостью.
– Лидия Николаевна, – отец наконец взял трубку, и голос его был тяжёлый, будто налился свинцом. – Мы не думали, что так получится. Сын сказал, что ему с семьёй тесно в их двушке, что дети растут, что ипотеку не потянуть… Мы с матерью посоветовались и решили – пусть будет у него. Он же старший, мужчина в доме.
– А я кто? – тихо спросила Лида. – Прицеп?
Отец замолчал. Слышно было, как мама рядом шмыгает носом.
– Ты всегда самостоятельная была, – выдохнул он наконец. – Мы знали, что ты справишься. У тебя работа хорошая, ты одна живёшь, тебе и однушки хватает…
Лида усмехнулась. Да, хватает. Еле-еле. На съём до тридцати пяти, потом ипотека на эту крохотную квартирку в спальном районе. Каждую копейку откладывала, каждую премию – в ремонт. Потому что знала: рассчитывать можно только на себя.
– Пап, вы подарили Серёже квартиру, в которой я тоже выросла. В которой мои детские фотографии на антресолях до сих пор лежат. Которую бабушка мне в завещании оставила, между прочим. Но вы решили по-другому. Ваше право. А теперь у вас своё право кончилось.
– Лида… – мама снова взяла трубку, голос дрожал. – Мы же не знали, что он обещал, что мы там останемся, что у нас будет своя комната… А через неделю после оформления пришёл и сказал: «Мама, папа, извините, но нам тесно. Я вам гостиницу сниму на пару месяцев, а потом… потом что-нибудь придумаем».
Лида почувствовала, как в груди что-то сжалось. Не жалость – нет. Скорее, холодное удовлетворение. Вот оно, то самое «потом», которое никогда не наступает.
– И вы поверили? – спросила она.
Молчание.
– Мы старые уже, Лидочка, – прошептала мама. – Куда нам идти? У нас пенсия маленькая, снимать дорого… Мы думали, ты нас приютишь. Хоть на время.
Лида посмотрела на свой диван-книжку, который и втроём-то не раскладывался нормально. На кухонный столик, за которым едва помещались двое. На шкаф, куда она с трудом запихивала зимние вещи.
– Мам, у меня тридцать три метра. Я, ты, папа – это уже перебор. А если я ещё и мужа когда-нибудь приведу? Или ребёнка рожу? Куда мы все влезем?
– Ну… мы же не навсегда…
– А сколько – «не навсегда»? Год? Два? Десять? Вы у Серёжи спросили, сколько он вам даёт «на время»?
Снова молчание. Потом отец кашлянул:
– Он сказал… что больше не может. Что жена против, что дети, что ремонт они начали…
Лида чуть не рассмеялась. Ремонт. Конечно. Новый ламинат, кухня под заказ, а родители – за порог.
– Пап, я вас очень люблю, – сказала она медленно, чеканя каждое слово. – Но я предупреждала. Помнишь, когда вы мне сказали, что квартиру Серёже отдадите? Я тогда спросила: «А вы уверены?» Вы ответили: «Он сын, он нас не бросит». Я промолчала. Потому что знала – бросит. И вот – не бросил. Выбросил.
– Лида, ты жестокая, – всхлипнула мама.
– Нет, мама. Я справедливая. Вы выбрали, кому верить. Теперь живите с этим выбором.
Она нажала отбой и долго стояла у окна, глядя, как снег покрывает тонким слоем крыши машин во дворе. В комнате было тихо. Только часы тикали. Её часы. Её жизнь.
Телефон зазвонил снова – уже Сергей.
– Лид, ну ты чего, совсем что ли? – начал он без предисловий, голос бодрый, будто ничего не случилось. – Родители же! Ты же можешь их на пару месяцев…
– Сергей, – перебила Лида, и в голосе её голосе он, кажется, впервые услышал сталь. – Ты им квартиру подарил или я?
– Ну… они сами…
– Вот именно. Сами. И ты сам их выставил. Так что сам и решай. У тебя три комнаты, у меня одна. Математика простая.
– Лид, ты серьёзно? – он даже рассмеялся нервно. – Это же родители!
– Твои – точно. А мои, похоже, теперь только я.
Она снова нажала отбой. И выключила телефон.
Вечером того же дня раздался звонок в дверь. Лида открыла и увидела их – мама в старом пуховике, с двумя огромными клетчатыми сумками, папа с чемоданом, который ещё помнил их свадебное путешествие в Сочи в девяносто третьем.
– Лидочка, – мама шагнула вперёд, глаза красные. – Мы пешком от метро. Ноги не идут… Можно хоть чаю?
Лида посмотрела на них долго. Очень долго. Потом отступила в сторону.
– Чай – можно. Но только чай. И только сегодня.
Они вошли, осторожно ставя сумки в прихожей, будто боялись, что она передумает. Мама сразу прошла на кухню, привычно включила чайник – всё-таки двадцать лет тут прожили вместе, пока Лида не уехала учиться. Папа сел на табуретку, опустил голову.
– Мы не знали, что он так… – начал он.
– Знали, – спокойно сказала Лида, ставя чашки. – Просто не хотели знать.
Мама повернулась от чайника, глаза полные слёз:
– Мы думали, он нас пожалеет.
– Он вас пожалел. Один раз. Когда ключи брал.
Папа вздохнул тяжело, будто груз с плеч снял – и тут же новый навалился.
– Лид, а если мы… если мы снимем комнату где-нибудь? Поможешь хоть с первым взносом?
Лида посмотрела на них – на седые виски отца, на мамины руки, которые всё ещё помнили, как месить тесто в этой самой кухне, на их усталые, виноватые лица.
– Помогу, – сказала она. – Но жить у меня не будете. Только если совсем припрёт. И только если сами попросите. По-настоящему. Не как сейчас – с сумками и слезами. А когда поймёте, что ошиблись. И что я – тоже ваша дочь. Не запасной вариант.
Мама кивнула, глотая слёзы. Папа молчал.
Они пили чай молча. За окном снег падал всё гуще, заметая следы. Лида смотрела на родителей и понимала: это ещё не конец. Это только начало. Потому что завтра Сергей наверняка позвонит снова. И наверняка придумает что-то новенькое. А она… она уже устала быть правильной дочерью. Хватит.
Но что будет, когда они действительно останутся без крыши над головой – вот вопрос, на который даже она пока не знала ответа…
– Лида, ты должна нас понять, мы же не чужие люди! – голос Сергея в трубке звенел от напряжения и привычной уверенности, что сейчас всё решится само собой.
Лида сидела на подоконнике, закутавшись в плед. За окном уже декабрь, снег лежал плотным слоем, и фонари отражались в нём жёлтыми пятнами. Прошёл почти месяц с того вечера, когда родители пили у неё чай и ушли обратно в съёмную комнату на окраине.
– Я всё понимаю, Сереж, – спокойно ответила она. – Понимаю, что тебе ремонт важнее, чем родители. Понимаю, что твоя Лена не хочет «стариков в доме». Понимаю, что ты им пенсию теперь не даёшь, потому что «у вас же своя есть». Всё я понимаю.
– Ну и что ты хочешь? – он перешёл на привычный тон старшего брата, который всегда знал, как лучше. – Чтобы я их обратно пустил? Да Лена меня убьёт! У нас дети, уроки, кружки, мы кухню только доделали…
– Я хочу, чтобы ты хотя бы раз в жизни ответил за свои слова, – тихо сказала Лида. – Ты им обещал комнату. Ты говорил: «Мам, пап, не переживайте, всегда будете со мной». Они поверили. Подписали дарственную. А ты через неделю выставил.
В трубке повисла пауза. Потом Сергей выдохнул:
– Ладно, я им деньги дам на съём. Нормальную однокомнатную найду, не эту развалюху. Только ты тоже подключись, а то они всё ноют, что им тяжело.
Лида чуть не рассмеялась.
– Я уже подключилась. Полторы мои зарплаты ушло на первый и залоговый за ту комнату, где они сейчас. Остальное – их пенсия. Так что ты опоздал, братец, поезд ушёл.
– Ты серьёзно им платишь? – он явно не ожидал.
– Серьёзно. Потому что мне их жалко. Не тебя – их.
Сергей помолчал, потом голос стал мягче, почти просительным:
– Лид, ну давай вместе тогда. Половина на половину. Я сейчас кредит на машину взял, но найду откуда…
– Нет, – отрезала она. – Ты уже нашёл откуда. Из их квартиры.
Она положила трубку и долго сидела, глядя в темноту. Телефон тут же зазвонил снова – мама.
– Лидочка, – голос усталый, но тёплый. – Мы тут с папой посоветовались… Может, мы к тебе всё-таки переедем? Хоть немного разгрузим тебя.
Лида закрыла глаза. Представила, как утром будет толкаться с папой в ванной, как мама начнёт переставлять её кастрюли «по фэн-шую», как по вечерам будет запах старческих лекарств и бесконечные разговоры про «вот раньше было лучше».
– Мам, я же сказала – только если совсем припрёт. Пока вы справляетесь. Комната тёплая, рядом магазин, аптека. Держитесь там.
– Но мы же мешаем тебе меньше, чем Сергею… – в голосе матери появилась знакомая виноватая нотка.
– Вы мне не мешаете. Вы мне дороги. Поэтому я и не хочу, чтобы вы жили в моей однушке на чемоданах. Это не жизнь, мам. Это выживание.
Мама всхлипнула:
– А мы уже и не знаем, как жить дальше…
Лида сглотнула ком в горле.
– Знаете. Вы живёте. И будете жить. Просто теперь по-другому.
Прошла ещё неделя. Родители звонили каждый вечер – просто так, поговорить. Лида слушала, подбадривала, переводила деньги на карту маме «на продукты». Сергей пропал – видимо, решил, что всё уладилось само собой.
А потом позвонил Сергей.
– Лид, вы там как? – голос бодрый, но в нём чувствовалась тревога. – я тут подумал… Может, я им всё-таки комнату сниму поближе к нам? Чтобы я мог за ними присматривать?
Лида посмотрела на родителей: мама месила тесто для пирожков, папа чинил капающий кран – молча, аккуратно, как будто всю жизнь только этим и занимался.
– Не надо, Сереж, – спокойно ответила она. – Они уже дома.
И впервые за всё время повесила трубку не со злостью, а с удивительным, тёплым чувством – будто внутри что-то наконец-то встало на своё место.
Но это было ещё не всё. Потому что через неделю Сергей приехал сам – огромным пакетом подарков. И с совершенно другим выражением лица…
– Лида, открой, пожалуйста, это я, – голос Сергея за дверью звучал непривычно тихо, почти просительно.
Она посмотрела в глазок: брат стоял в коридоре один, без Лены, без детей, с большим пакетом в руках пакетом из дорогого магазина и с таким лицом, будто на похороны собрался. Лида вздохнула и открыла дверь.
– Проходи.
Он вошёл, поставил пакет на пол, снял куртку. В квартире вкусно пахло мамиными пирожками. Из кухни доносились голоса: мама что-то рассказывала папе, папа тихо посмеивался.
Сергей остановился в дверях кухни и долго смотрел. Потом кашлянул.
– Здравствуйте…
Мама обернулась, ложка в руке замерла. Папа медленно поднялся из-за стола.
– Серёжа… – мама сделала шаг навстречу, но остановилась, словно боялась, что он исчезнет.
– Я… я один приехал, – Сергей опустил взгляд. – Лена с детьми дома. Я хотел… поговорить.
Лида молча поставила четвёртую чашку. Все сели за стол. Тишина стояла такая, что слышно было, как тикают настенные часы.
Сергей первым нарушил молчание.
– Я всё понял, – сказал он тихо. – Понял, когда мама в трубку плакала, а я не мне, а Лиде. Когда папа перестал брать мои звонки. Когда увидел в «Одноклассниках» фотку – вы трое на рынке, смеётесь, а я… я даже не знал, что вы теперь вместе живёте.
Он сглотнул.
– Я думал, что правильно делаю. Что детям нужно больше места, что я хозяин, что я имею право. А потом ночью проснулся – и понял: я их выгнал. Своих родителей. Из дома, где сам вырос. И даже не оглянулся.
Мама хотела что-то сказать, но Сергей поднял руку.
– Подожди, мам. Дай досказать. Я пришёл не просить прощения – знаю, что быстро не простите. Пришёл сказать: квартира ваша. Оформлю всё обратно. Дарственную отменю, как только юрист найдёт способ. Или просто… вернитесь, пожалуйста. Мне стыдно перед вами жить в трёх комнатах, а вы – в однушке у Лиды.
Папа впервые за вечер поднял глаза.
– А Лена твоя что скажет?
Сергей горько усмехнулся.
– Лена сказала: «Если ты сам решай, я с детьми останусь в любом случае». И ещё добавила, что, если я родителей не верну – она меня уважать перестанет. По-настоящему.
Мама посмотрела на Лиду. Лида пожала плечами – мол, решайте сами.
Папа долго молчал, потом медленно проговорил:
– Серёж, мы с мамой уже старые. Нам много не надо. А главное – мы теперь знаем, где нас ждут по-настоящему. Здесь нас не выгонят. Здесь нас любят не за квадратные метры.
Сергей вздрогнул, будто по лицу ударили.
– Пап…
– Нет, сынок, – мягко, но твёрдо сказала мама. – Мы не в обиде. Мы просто… выбрали. Теперь наш дом – у Лиды. А ты живи своей жизнью. Только не забывай звонить. И приезжай в гости. С детьми. Мы их любим.
Сергей кивнул, глаза у него покраснели. Он достал из пакета коробки – хорошие тёплые тапки для папы, пуховый платок для мамы, и большую коробку конфет «Птичье молоко», которые мама любила с детства.
– Это вам. И ещё… – он положил на стол конверт. – Здесь деньги. За полгода вперёд за ту комнату, которую вы сняли. И ещё немного – на жизнь. Я теперь буду переводить регулярно. Не спорьте.
Мама хотела возразить, но Лида тихо покачала головой – пусть.
Сергей встал.
– Я пойду. Просто хотел увидеть вас. И сказать… спасибо, Лид. За то, что не отвернулась. И прости меня. Когда-нибудь, надеюсь, сможешь.
Лида проводила его до двери. Он остановился на пороге, обернулся.
– Знаешь, я раньше думал, что ты злишься. А ты просто… выросла раньше нас всех.
Она ничего не ответила, просто обняла брата – коротко, но крепко. Он ушёл, а она вернулась на кухню.
Мама уже вытирала слёзы краем фартука.
– Хороший он у нас всё-таки мальчик, – прошептала она. – Просто запутался.
Папа кивнул.
– Запутался. Но нашёл дорогу обратно. Это главное.
Прошёл год.
Лида продала свою однушку и взяла ипотеку на маленькую двушку в том же районе – чтобы родителям было где разместиться отдельно. Папа сам клеил обои, мама выбирала шторы. Теперь у них была своя комната с большим окном на юг, а Лида наконец-то спала в отдельной спальне.
Сергей приезжал каждое воскресенье – с Леной, с детьми, с тортом. Дети звали Лиду «тётя Лидочка» и обнимали маму с папой так, будто никогда и не было того страшного месяца. Лена как-то отдельно подошла к Лиде на кухне и тихо сказала:
– Спасибо, что не дала нам всем развалиться. Я тогда боялась ужасно. Думала, всё, конец семье. А ты… ты нас спасла.
Лида только пожала плечами.
– Я просто не дала себя сломать. А вы сами себя спасли.
Однажды вечером, когда все уже уехали, мама с папой и Лида сидели на балконе, пили чай с мятой. За год родители сильно изменились – стали тише, добрее, будто сбросили с плеч груз чужих ожиданий.
– Знаешь, Лидочка, – вдруг сказала мама, глядя на огни города. – Мы тогда ошиблись. Думали, что сын – это опора, а дочь – так, приложение. А оказалось, наоборот.
Папа взял её за руку и добавил:
– Оказалось, опора – это тот, кто рядом, когда ты падаешь. А не тот, кому ты всё отдал.
Лида улыбнулась, положила голову маме на плечо.
– Главное, что вы теперь рядом. А остальное… остальное мы вместе переживём.
За окном падал первый весенний дождь, тёплый и ласковый. И Лида знала: теперь всё будет хорошо. Не идеально. Не как в сказке. Но по-настоящему. Потому что теперь они выбрали друг друга – не из страха, не из чувства долга, а просто потому, что поняли: настоящая семья – это не квадратные метры и не дарственные, а те, кто не уходит, когда становится тяжело.
И в этом маленьком балконном чаепитии троих было больше тепла, чем во всех трёх комнатах той большой квартиры, которую они когда-то потеряли.
Рекомендуем: