Запах мандаринов и хвои, мерцание гирлянды на окне — обычно это наполняло меня тихой радостью. Но в тот год, за неделю до Нового года, я украшала квартиру на автопилоте. Внутри было пусто и тревожно. Я мечтала лишь об одном: о тишине. О том, чтобы встретить праздник в одиночестве, с книгой и чашкой какао, без суеты, без громких тостов, без этого вечного напряжения.
Моя квартира, доставшаяся от бабушки, была моей крепостью. Двухкомнатная, уютная, с видом на тихий двор. Здесь всё было моим: мои книги на полках, мои фотографии на стенах, мой привычный и спокойный порядок. Порядок, который ежегодно, первого января, приходилось восстанавливать с боем.
Как назло, в тот момент, когда я вешала последнюю стеклянную игрушку, зазвонил телефон. На экране — «Дядя Сергей». Сердце неприятно ёкнуло.
— Алина, здравствуй, — раздался его густой, самоуверенный голос, не требующий ответа на приветствие. — Мы, значит, как всегда, к тебе. Тридцать первого, после обеда. Люда уже меню продумывает.
В трубке будто повисла тягучая пауза. Он не спрашивал. Он информировал. Как начальник, спускающий директиву. В горле встал ком. Я сделала глубокий вдох, пытаясь сделать голос мягким, но твёрдым.
— Дядя Серёж, знаешь, я в этом году очень устала… Хотелось бы тихо, по-семейному, но…
— Какое «тихо»? — он моментально перебил меня, и в его тоне зазвенела привычная мне металлическая нотка. — Новый год — это семейный праздник. Ты что, одна в семье? У тебя что, своя семья появилась?
— Нет, но…
— Вот и всё «но». Квартира-то у тебя одна хорошая, просторная. Галя будет, мы с Людой, Антон с Катей своей приедет. Тесно не будет. Ты готовь, а мы всё остальное привезём.
«Всё остальное» обычно означало пару бутылок вина и салат «Оливье» в пластиковом контейнере, который Люда с гордостью ставила в центр стола, сделанного мной.
— Я просто думала, может, в ресторан сходить? Или у вас собраться? — слабо попыталась я парировать, уже чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Что за ерунда! В ресторане — чужие люди, шум, цены бешеные. Да и у нас ремонт не закончен, ты ж знаешь. Неудобно. А у тебя — уютно, родственно. Ты не эгоизируй, Алиночка. Мы тебе не чужие.
Это слово «эгоизируй» ударило, как всегда. Оно было его козырем, разящим наповал. Всю мою взрослую жизнь они вдалбливали мне, что хотеть что-то для себя — плохо, стыдно, эгоистично. И каждый раз это срабатывало.
Я замолчала, глядя на мерцающую гирлянду. По стеклу окна поползли первые снежинки, такие беззащитные. Я представила их лицо — обиженное, шокированное, если я скажу «нет». Представила шепотки за спиной: «Мать одну оставила, теперь и от родных отворачивается. Квартира вскружила голову». Чувство долга, это тяжёлое, липкое чувство, уже окутало меня с головой.
— Ладно, — прозвучал мой голос, тихий и какой-то чужой. — Приезжайте.
— Вот и умница! — тут же просветлел голос дяди. — Не забивай голову глупостями. До встречи!
Он бросил трубку. Я медленно опустила телефон на стол. Тишина в квартире стала давящей. Мандарины пахли теперь не праздником, а предчувствием беды. Я подошла к окну, обняла себя за плечи. Снег укутывал город, обещая волшебство. А мне было просто страшно.
Я сама открыла ворота своей крепости, услышав привычную команду. И глубоко в душе уже знала, что этот Новый год будет стоить мне очень дорого.
Тридцать первое декабря выдалось хмурым и ветреным. Я провела утро на кухне, будто готовясь не к празднику, а к осаде. Нарезка, духовка, кастрюли. Мои движения были отточенными, автоматическими. Каждый стук ножа по доске отдавался в висках тупой болью. Я пыталась убедить себя, что всё будет нормально. «Перетерплю, как всегда», — твердила я мысленно, выкладывая на блюда фирменную сельдь под шубой, которую так хвалила покойная бабушка.
Ровно в три, как и было «приказано», в домофоне раздался резкий, продолжительный гудок. Не короткий «звонок в дверь», а именно гудок, как будто кто-то облокотился на кнопку. Я вздрогнула, вытерла руки и нажала на кнопку открытия.
Через минуту в подъезде загремели голоса, послышались тяжелые шаги и громкое сопение. Моя рука уже потянулась к замку, чтобы открыть им, но дверь резко дернулась на себя, прежде чем я успела это сделать.
— Ну, наконец-то! Замерзаем! — прогремел дядя Сергей, переступая порог в больших зимних ботинках, с которых на чистый, только что вымытый паркет посыпались комки слежавшегося снега и песок.
Он даже не посмотрел на меня, прошел вперед, оставляя за собой мокрый след, и окинул взглядом прихожую и гостиную, будто inspecting территорию.
— Тепло тут у тебя, хорошо, — констатировал он и направился прямиком к самому большому креслу у телевизора.
Вслед за ним, как по щелчку, хлынули остальные. Тетя Люда, вся в рыжей норковой шубке, на ходу стряхивая капли с рукавов на мою тумбу с цветами.
— Ой, проходите, проходите, не стесняйтесь, — сказала я автоматически, и сама же поймала себя на этой глупости. Они уже и так прошли, абсолютно не стесняясь.
— Где раздеться-то? — с преувеличенной усталостью спросила тетя Галя, жмурясь от света. Я молча указала на пустую вешалку и придвинула табурет для обуви, который тут же был захвачен кузеном Антоном.
Он вошел в наушниках, кивнул мне сверху вниз и, скинув огромные грязные кроссовки прямо на пол, обратился к своей девушке Кате:
— Кать, пошли в комнату, я упаду, с дороги жестко.
И, не спрашивая разрешения, они прошли по коридору и скрылись в дверях моей спальни. Дверь закрылась с тихим щелчком. У меня внутри что-то оборвалось. Моя спальня. Мое личное, интимное пространство, куда я почти никого не пускаю.
— А мы что привезли-привезли! — между тем звонко объявила тетя Люда, водружая на кухонный стол две огромные сумки. — Свое, домашнее, чтобы не есть твою магазинную химию.
Она начала выгружать: пластиковый контейнер с тем самым «Оливье», селедку в баночке, и две бутылки — одну с вином, другую с дорогим итальянским игристым. Вино она поставила на стол, а бутылку игристого, небрежно обтерла салфеткой и… убрала в дальний угол столешницы, подальше от общего доступа.
— Это мы на бой курантов припасем, свое, хорошее, — многозначительно сказала она, встретившись со мной взглядом.
В гостиной громыхнул телевизор. Дядя Сергей нашел футбол и выкрутил громкость на максимум. Комната мгновенно наполнилась криками комментатора и ревом трибун.
— Серёж, можно потише? — робко предложила я, появляясь в дверном проёме. — Я на кухне ещё посуду мою, оглушительно.
— Что? — он приставил ладонь к уху, не отрывая глаз от экрана. — Там наши бьются! Не видишь? Делай свои дела, не мешай!
Я отступила, сжав кулаки. Ногти впились в ладони. Вернувшись на кухню, я увидела, что тетя Люда уже успела открыть мой холодильник и внимательно изучала его содержимое, переставляя некоторые ёмкости.
— А где у тебя масло сливочное? И красная икра? Я тут свою привезла, но надо же понять, с чем есть-то, — сказала она, как ни в чем не бывало.
— Масло в дверце. А икры нет, я не покупала, она сейчас безумно дорогая, — ответила я, пытаясь сдержать дрожь в голосе.
— Ну вот, экономная какая, — фыркнула Люда и захлопнула дверцу. — Придется нашей расходиться. Жалко, конечно.
Тетя Галя тем временем устроилась на диване, сняла тапочки и поджала под себя ноги, смотря на пол, заляпанный мокрыми следами. Она казалась такой же не в своей тарелке, как и я, но её молчаливое присутствие здесь, в стане оккупантов, было лишь дополнительным укором.
Моя уютная квартира, еще час назад пахнущая хвоей и печеньем, теперь напоминала вокзал в час пик. Воздух был тяжелым от запаха чужих духов, мокрой шерсти и громкого, бесцеремонного присутствия. Я стояла на кухне, посреди приготовленного мношью праздника, и чувствовала себя чужой. Не хозяйкой, а обслуживающим персоналом, которого пока не заметили, но уже готовы были отчитать за малейшую провинность.
И где-то там, за закрытой дверью, в моей тихой спальне с белым бельем и фотографией мамы на тумбочке, сейчас располагались двое, которым даже в голову не пришло спросить. Я взглянула на часы. До курантов оставалось девять часов.
Тишина и покой моей кухни были окончательно нарушены. Гул телевизора из гостиной, где дядя Сергей бурно комментировал футбол, проникал сюда, смешиваясь с гулом в моей голове. Я стояла у плиты, помешивая в большой кастрюле бульон для заливного. Пар поднимался к потолку, запотевали окна. Это был мой последний островок хоть какого-то занятия, оправдание тому, чтобы не выходить в гостиную и не видеть мокрые следы на паркете и чужие куртки, брошенные на мой диван.
Дверь на кухню тихо приоткрылась, и внутрь проскользнула тетя Галя. Она прикрыла дверь, будто создавая убежище, и прислонилась к столешнице, тяжело вздохнув.
— Ну как ты тут? — спросила она шёпотом, хотя шум из-за стены заглушал любой звук.
— Да нормально, — автоматически ответила я, не оборачиваясь. Мне не хотелось разговаривать.
— Он, как всегда, устроился, — кивнула она в сторону гостиной. — Телек на весь дом. Никакого уважения. А Людка… — она понизила голос еще больше, сделався конспираторским. — Ты видела, куда бутылку спрятала? Свое, мол, хорошее. А твоё, значит, не хорошее. Ну и наглость!
Я молча переложила курицу из бульона в миску. Мне было неприятно это её поддакивающее ворчание. Она была тут, среди них, сидела на моём диване, а теперь приходила жаловаться, будто мы заодно.
— Ничего, — скрипнула я. — Лишь бы без скандала.
— Ой, Алин, ты у нас слишком добрая, — вздохнула Галя, но в её тоне послышалась привычная нота мелкого удовольствия от происходящего беспорядка. — Вот у тебя порядок, чистота. А у них дома… ты не была давно. Как после нашествия. Антошка этот вообще ничего не делает. И девчонка эта его… Катька. Гляди, у тебя в комнате тоже всё переворошат.
Моё сердце болезненно сжалось при этих словах. Я резко повернулась к ней.
— Почему вы все молчите? Почему никто никогда не скажет им прямо? — вырвалось у меня, хотя я тут же пожалела.
Галя испуганно округлила глаза, будто я предложила ей прыгнуть с парашютом.
— Я? Да что ты! Серёжа же брат, он вспыльчивый. Да и Люда обидится, раздуть из мухи слона может. Нет уж, лучше я промолчу. Нам, старикам, лишь бы мир.
Она произнесла это с такой трусливой убежденностью, что мне стало противно. Этот «мир» всегда держался на моём молчании и моей уступчивости. Она взяла со стола очищенную морковь и начала её мелко-мелко резать, демонстрируя занятость.
В этот момент дверь распахнулась с новой силой, и в кухню властно вошла тетя Люда. Она скинула свой кардиган и повесила его на спинку моего стула, будто так и надо.
— Ну, что у нас тут? — громко спросила она, подходя к плите. Заглянула в кастрюлю и поморщилась. — Бульончик-то какой мутноватый. Надо было первую воду слить, я всегда так делаю. И лавровый лист рано кидаешь, сейчас весь аромат выйдет.
Она взяла со стола ложку, которую я только что положила, сунула её в кастрюлю, попробовала и снова скривила губы.
— Недостаточно перца. И соли, мне кажется, маловато. У тебя соль-то где?
Я молча указала на солонку. Она щедро посыпала в бульон, затем взяла мою мельницу с перцем и принялась усердно крутить.
— Надо, чтобы чувствовалось, а то безвкусно будет. Ты, Алина, всё-таки готовишь как-то… бледно. Для семьи надо с душой, погорячее.
— У всех разные вкусы, — тихо сказала я, чувствуя, как по щекам разливается жар от обиды. — Бабушка всегда так готовила.
— Ну, бабушка бабушкой, а времена меняются, — отрезала Люда, отодвигая меня локтем, чтобы добраться до разделочной доски с овощами. — Ой, и сыр так режешь? Его надо мельче, на шубу. Давай я.
Она выхватила нож из моих рук. Я отступила на шаг, бессильно опустив руки. Галя испуганно заёрзала на месте, усиленно нарезая уже давно порезанную зелень.
— У тебя хороший нож, кстати, — продолжала Люда, ловко орудуя моим дорогим шеф-ножом, который я берегла для себя. — У меня такой же тупится быстро. А этот вроде ничего.
Я смотрела, как она хозяйничает на моей кухне, переставляя мои кастрюли, пробуя моей ложкой и критикуя всё, к чему прикасалась. Каждое её слово было булавкой, воткнутой в моё и без того натянутое терпение. Я вдруг с абсолютной ясностью поняла: она делает это специально. Унижает мои усилия, чтобы возвысить себя. Чтобы все, включая меня, понимали, кто тут главный эксперт, а кто — нерадивая ученица.
— Людмила Петровна, я, может, сама… — попыталась я вставить, но голос звучал слабо.
— Отдохни, отдохни! — махнула она рукой, даже не глядя. — Я тут быстро управлюсь. Ты и так, наверное, устала. Иди, посиди с Сергеем, телевизор посмотри.
Это было последней каплей. Пойти в гостиную, где дядя Сергей устроил себе логово, и сидеть там, делая вид, что мне интересен футбол? Когда на моей кухне кто-то другой распоряжается моими вещами и моим праздником?
— Нет, спасибо, — сказала я, и мой голос наконец обрёл твёрдость. — Я справлюсь сама.
Я подошла и взяла со стола другую разделочную доску и нож. Мы стояли с ней рядом, как две соперницы на дуэли, каждая у своей доски, в грохочущей от телевизора квартире. Люда бросила на меня удивлённый, испепеляющий взгляд. Галя затаила дыхание.
Тишина на кухне стала звенящей, разряженной. Было слышно только постукивание ножей и дикий рев футбольных болельщиков из-за стены. Я чувствовала, как что-то важное внутри меня треснуло. Осторожность, страх осуждения, желание угодить — всё это стало откалываться кусками, обнажая что-то твёрдое и холодное. Но до финального слома было ещё далеко.
Вернувшись на кухню после звонка, я выпила стакан воды, стараясь унять дрожь в руках. Но холод внутри, пробудившийся после разговора с подругой, уже не проходил. Он лишь крепчал, вытесняя панику и замещая её странным, почти ледяным спокойствием.
Периодически из гостиной доносился громкий смех дяди Сергея – теперь он смотрел какую-то комедию. Тётя Люда, закончив свои кулинарные подвиги, присоединилась к нему, и я слышала, как они перебрасываются комментариями. Тётя Галя тихо перемывала посуду, которую использовала Люда, стараясь не смотреть мне в глаза.
Я механически закончила формировать салат, накрыла его плёнкой и убрала в холодильник. Все основные блюда были готовы. Оставалось только дождаться ночи и продолжать играть роль гостеприимной хозяйки. Роль, которая вызывала у меня тошноту.
Мне нужно было отвлечься. Решила пойти в спальню за тёплым кардиганом – на кухне от постоянно открывающейся двери в коридор стало draft. Я вытерла руки, прошла по коридору мимо приоткрытой двери в гостиную и взялась за ручку своей спальни.
В голове мелькнула мысль: «А вдруг они спят?» Но я тут же отогнала её. Это моя комната.
Я тихо вошла и замерла на пороге.
Прикроватный торшер был включен, он отбрасывал мягкий свет. Моё новое платье – то самое, из нежно-голубого бархата, за которое я отдала почти половину зарплаты, купив его для корпоратива, – было надето на Катю. Она стояла перед моим большим зеркалом в шкафу, поворачивалась, оценивая свой силуэт, и поправляла складки на талии.
Антон сидел на краю моей аккуратно застеленной кровати, смяв покрывало, и снимал её на свой телефон.
— Ну как, нормально? – спрашивала Катя, кокетливо закинув голову.
—Огонь! Идёт тебе. Можешь не снимать, – усмехнулся Антон.
Они заметили меня не сразу. Я стояла, вжавшись в косяк двери, не в силах издать ни звука. Казалось, сердце остановилось, а потом заработало с такой бешеной силой, что звон ударил в уши.
— Что… что вы делаете? – наконец вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло и неестественно тихо.
Они вздрогнули и повернулись. На лице Кати на мгновение мелькнуло что-то вроде смущения, но оно тут же сменилось наглой, снисходительной улыбкой.
— Ой, Алина, мы не заметили! Ну, я просто примерила. Оно же у тебя новое, висит с биркой. А я такое же хотела, вот и смотрю, как сидит. Ничего же не случилось.
Она погладила бархат на бёдрах, будто это уже её платье. Антон опустил телефон, но не встал с кровати.
— Да не психуй, тёть, – лениво протянул он. – Не порвала же. Примерка – не кража. Что, жалко, что ли?
В ушах гудело. Я видела, как на боку платья, у самого шва, от тёмной джинсы, которую Катя не стала снимать, осталась лёгкая серая полоска. Видела, как помято покрывало. Видела их спокойные, наглые лица.
— Снимите. Сейчас же. – Я сделала шаг вперёд, и мой голос окреп. В нём появились стальные нотки, которых я сама в себе не слышала.
Катя надула губы, но снимать платье не торопилась.
— Ну вот, испортила настроение. Я же аккуратно. Хотела потом повесить обратно.
— Я не прошу. Я требую. Снимите мое платье. И выйдите из моей комнаты.
Антон поднялся с кровати, приняв, наконец, более конфликтную позу.
— Да что ты разоралась? Подумаешь, платьишко. Катя в нём лучше смотрится, чем ты бы смотрела, кстати.
Это было уже за гранью. Я почувствовала, как та самая ледяная глыба внутри треснула, и из трещины хлынула белая, обжигающая ярость. Я не закричала. Я заговорила медленно, отчеканивая каждое слово, глядя ему прямо в глаза.
— Выйди. Из моей комнаты. И уведите эту девушку. Пока я не вызвала полицию.
Слово «полиция» подействовало как удар хлыстом. Антон оторопел. Катя, наконец, начала с недовольным видом стаскивать платье через голову, рискуя его порвать.
В этот момент в дверном проёме, заполнив его собой, возник дядя Сергей. Его лицо было пунцовым от раздражения.
— Что тут опять за скандал? Совсем берега попутали? Какой-то тряпки жалко стало? – Он буравил меня взглядом.
Я повернулась к нему. Вся моя жизнь, все годы унижений, вся эта ночь встали за моей спиной.
— Эта «тряпка» стоит моих двух недель работы. И это моя личная вещь в моём личном пространстве, куда эти двое вломились без спроса.
— Без спроса?! – взревел Сергей. – Да мы тебе родня! Что за барские замашки? Платье потрогали – и что? Из мухи слона раздувает! Настоящая хозяйка гостей должна принимать, а не по шкафам свои ценности пересчитывать!
Его слова, громкие, наполненные праведным гневом, долетели до гостиной. Я увидела, как в коридоре за его спиной замерли Люда и Галя с лицами, полными какого-то болезненного любопытства.
В этот момент Катя, сняв платье, бросила его на кровать, будто тряпку. Это было последнее, крошечное движение. Но его оказалось достаточно.
Я не сдержалась. Я не закричала на них. Я просто развернулась, резко вышла из комнаты, прошла мимо ошарашенной родни, пересекла гостиную и, на ходу схватив с вешалки свою куртку, выбежала на балкон, захлопнув за собой дверь.
Холодный декабрьский воздух обжёг лёгкие. Я судорожно глотнула его, прислонившись лбом к ледяному стеклу балконного блока. Сзади, сквозь стекло, доносились приглушённые возмущённые голоса. Во мне всё дрожало от невысказанного, от унижения, от этой чудовищной, удушающей несправедливости.
Тихий бунт на кухне провалился. Теперь я стояла на грани. И грань эта была тонкой, как лезвие.
Ледяной воздух балкона впивался в кожу тысячами колючек. Я стояла, прислонившись спиной к холодной стене, и не могла сдержать мелкую, предательскую дрожь. Она шла изнутри, из самой глубины, где клокотала униженная ярость, смешанная с отчаянием. Слёзы, выступившие на глазах, моментально леденели на ресницах.
Я зажмурилась, пытаясь взять себя в руки, но перед глазами снова вставала картина: Катя в моём платье, её наглый взгляд, помятая кровать. И голос дяди Сергея: «Настоящая хозяйка гостей должна принимать!»
«Гостьи», — с горькой усмешкой подумала я, глядя сквозь заиндевевшее стекло на тёмный двор. В окнах напротив уже мигали гирлянды, виднелись силуэты людей у накрытых столов. Где-то слышался сдержанный смех. Весь город готовился к чуду, а я, в своей собственной квартире, чувствовала себя загнанной в угол дичью.
Руки в карманах куртки наткнулись на телефон. Я машинально вытащила его. Экран светился в темноте, отражая моё заплаканное, потерянное лицо. Больше всего на свете мне нужно было сейчас услышать голос человека, который не станет меня осуждать. Который увидит во мне не эгоистку, испортившую праздник, а живого человека.
Пальцы сами нашли номер. «Маша Лучшая», — гласила подпись. Она ответила почти сразу, после первого гудка, как будто ждала.
— Алё? Алин, привет! С Новым годом почти! Что ты там как? — её голос, жизнерадостный и тёплый, прозвучал как луч света в ледяной темноте.
Я не смогла выговорить ни слова. Меня просто затрясло от сдерживаемых рыданий, и я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.
— Алина? Ты где? С тобой что? — мгновенно сменился тон Маши на тревожный и твёрдый.
— Они… они… — я с трудом выдавила из себя, задыхаясь. — Маш, я не могу. Они тут всё… Я не выдержу.
— Кто «они»? Родня твоя наглая приехала? — угадала она с первого раза. Мы слишком много обсуждали это за годы нашей дружбы.
— Да, — прошептала я, чувствуя, как слёзы, наконец, оттаяли и потекли по щекам. Я стала, сбивчиво, захлёбываясь, рассказывать. Про мокрые следы, про занятое кресло, про бутылку, спрятанную в угол, про критику на кухне. А потом про платье. Голос мой то срывался, то переходил в шёпот.
Маша слушала, не перебивая. И когда я закончила, в трубке повисла не пауза, а тяжёлое, гневное молчание.
— Так, — наконец произнесла она чётко, без тени сомнения. — Всё. Хватит. Ты сейчас слушай меня внимательно, Алина.
Я кивнула, будто она могла это видеть, и прижала телефон крепче к уху.
— Эти люди не гости. Они оккупанты. Они пришли не к тебе в гости, а на твою территорию, потому что считают её своей. Понимаешь? Ты для них не племянница, не хозяйка. Ты — бесплатная обслуга с удобной жилплощадью.
Её слова были жёсткими и беспощадными. Но в них не было осуждения в мой адрес. Была только горькая правда.
— Но… они же родня… — автоматически, по старой, въевшейся в подкорку привычке, попыталась я возразить.
— Родство — не индульгенция на хамство и беспредел! — резко парировала Маша. — Алина, у тебя есть документы на квартиру?
— Да, конечно, — удивилась я вопросу. — Бабушка мне её завещала, всё официально.
— И кто в ней прописан? Кроме тебя?
— Никто. Только я.
— Отлично. Значит, юридически это твоя частная собственность. Твоя крепость. И ты, как собственник, имеешь полное право решать, кто здесь находится, а кто — нет. Ты не обязана терпеть в своём доме тех, кто тебя унижает, портит твои вещи и плюёт на твои чувства. Никакой «роднёй» это не прикрыть. Понимаешь?
Она говорила о «праве». О том самом слове, которого, казалось, не существовало в лексиконе моей семьи. Там были «долг», «вина», «стыдно», «надо». Но не «право». Особенно моё право.
— Я… я боюсь скандала, — призналась я, чувствуя себя маленькой и глупой.
— А что они сейчас устроили? Не скандал? Они уже его устроили! Просто ты в нём — жертва. Хочешь остаться жертвой до утра? А потом ещё год? А потом всю жизнь?
Её вопросы били прямо в цель. Я представила утро первого января. Разгром. Пустые бутылки. Жирную посуду. И их самодовольные лица. И необходимость улыбаться и говорить «спасибо, что приехали». Меня затрясло уже не от холода, а от осознания этого будущего.
— Нет, — вдруг сказала я. Твёрдо и тихо. — Не хочу.
— Вот и умница, — в голосе Маши послышалась надежда. — Знаешь, что нужно сделать? Нужно выйти туда и объявить им свою волю. Спокойно, чётко, глядя в глаза. Как хозяйка. Это твой дом. Твои правила. Или они выполняют их, или они уезжают. Третьего не дано. Я могу сейчас выехать к тебе, буду в сорока минутах. Тебе нужна поддержка?
Мысль о том, что я не одна, что сейчас сюда мчится мой верный друг, придала мне невероятных сил. Лёд внутри растаял окончательно, но не обнажив слабость. Он открыл стальной стержень, о котором я и не подозревала.
— Да, — сказала я. — Пожалуйста, приезжай. Но сначала… сначала мне нужно кое-что сделать самой.
— Держись, — тепло сказала Маша. — Помни: ты права. На все сто. У тебя есть закон, мораль и твой друг за спиной. Сейчас соберись. Сделай глубокий вдох. И иди наводить порядок в своём королевстве.
Она положила трубку. Я опустила телефон и посмотрела на заиндевевшее стекло. На нём, неосознанно, я пальцем вывела одно слово: «ПРАВО».
Я расправила плечи. Дрожь прошла. Сердце всё ещё билось часто, но теперь это был не страх, а решимость, собранная, как пружина.
Я потянула за ручку балконной двери. Тёплый, наполненный чужими голосами и запахом их еды воздух квартиры ударил мне в лицо. Я переступила порог.
Тихий бунт закончился. Начиналась война за освобождение.
Тёплый воздух квартиры, густо замешанный на запахе чужих духов, жареного и пассивной агрессии, обволок меня, как вата. Я сделала шаг вперёд, затем ещё один. Ноги были ватными, но я заставила их двигаться твёрдо, чувствуя под ступнями знакомый паркет своего дома.
Я прошла через коридор, не глядя на сгрудившихся там Люду и Галю. Их лица, застывшие в масках любопытства и осуждения, мелькнули на периферии зрения, как кадры из чужого фильма. Я вошла в гостиную.
Дядя Сергей полулёжа развалился в моём кресле, уставившись в телевизор, где теперь шла какая-то новогодняя комедия. Антон и Катя, уже перебравшиеся из спальни, сидели на диване, тихо перешёптываясь и посмеиваясь. На столе перед ними стояли уже налитые бокалы с моим соком.
Я подошла к телевизору. Рука не дрогнула. Я нажала на кнопку на панели, и экран погас, оборвав смех актёров на полуслове.
В комнате воцарилась оглушительная тишина. Было слышно только тиканье настенных часов на кухне. Три часа до нового года.
— Что за шутки? — первым нарушил молчание дядя Сергей. Он медленно повернул ко мне багровеющее лицо. — Включи немедленно. Там концерт начинается.
Я не двинулась с места. Я повернулась к комнате, окинула взглядом каждого. Люда и Галя замерли в дверном проёме.
— У вас есть три часа, — сказала я. Мой голос прозвучал непривычно низко и абсолютно ровно, без дрожи. — Чтобы собрать свои вещи и уехать. Новый год вы будете встречать не здесь.
Сначала они просто не поняли. На лицах отразилось тупое недоумение. Кажется, они ожидали слёз, оправданий, истерики — чего угодно, но не этого.
— Ты что, спятила? — флегматично протянул Антон, не отрываясь от телефона.
— Алина, ну что за глупости! — всплеснула руками Люда, сделав шаг вперёд. — На нервах, что ли? Из-за платья? Ну мы же извинились!
— Никто не извинялся, — холодно заметила я. — Вы оправдывались. Это разные вещи. И дело не только в платье. Дело в том, что вы вломились в мой дом, как в завоёванную территорию. Хамили, критиковали, пачкали, распоряжались моими вещами. Считаете, что вам всё позволено. Это ошибка.
Дядя Сергей медленно поднялся с кресла. Он казался огромным, налитым злобой.
— Ты не имеешь права нас выгонять! — проревел он, и слюна брызнула с его губ. — Мы твоя семья! Кровная родня! Да как ты смеешь?
— Имею, — отрезала я, глядя ему прямо в глаза. Внутри всё сжалось в ледяной ком, но голос не дрогнул. — Это моя квартира. Я её собственница. Вы здесь не прописаны. Вы — гости, которые злоупотребили моим гостеприимством. Гости, чьё время истекло.
— Мы ничего такого не делали! — взвизгнула тётя Галя, и в её голосе зазвенели привычные нотки жертвы. — Мы просто приехали праздник встретить! Ты же сама согласилась!
— Я согласилась на праздник в кругу семьи, а не на оккупацию, — парировала я. — И да, это моя вина, что я слишком долго это терпела. Но сейчас я прекращаю. Три часа. Ровно в одиннадцать я вызываю полицию, если вы ещё будете здесь.
Слово «полиция» снова подействовало как электрический разряд. Антон наконец оторвался от телефона. Катя испуганно округлила глаза.
— Ты… ты не посмеешь, — прошипел дядя Сергей, но в его голосе уже читалась неуверенность. Он привык к моей покорности, к уступкам. Эта новая, холодная и непреклонная версия меня ставила его в тупик.
— Посмотрю, как ты объяснишь это в участке, — добавил он, пытаясь взять на слабо. — Выгнала родную мать свою… сестру… в Новый год! Тебя вся родня осудит!
— Пусть осуждают те, кто не видел, как вы здесь себя ведёте. А мама… мама бы меня поняла. Она никогда не позволяла бы никому так со мной обращаться, — голос мой дрогнул лишь на миг, при воспоминании о матери. Это придало мне сил. — Бабушка, оставившая мне эту квартиру, наверное, перевернулась бы в гробу, видя, как вы тут хозяйничаете.
— Ой, какая святая нашлась! — вступила Люда, её голос зазвенел ядовитыми нотками. — Квартирку получила и возомнила о себе! Думаешь, мы из-за твоих метров сюда приперлись? Из милости! Чтобы ты одна не маялась!
— Вашу милость я с себя стряхаю, как грязь с ваших ботинок, — ответила я. — И да, думаю, что именно из-за метров. Потому что у вас дома вечный ремонт и неудобно, а у меня — чисто, уютно и готовить за вас буду. Бесплатно. Удобная схема.
Она аж побледнела от злости. Дядя Сергей сделал шаг ко мне, сжимая кулаки.
— Я тебе сейчас покажу, кто тут хозяин…
— Хозяин тут я, — перебила я его, не отступая ни на сантиметр. — И если вы сделаете ещё один шаг с угрозами, я звоню не просто в полицию, а сразу с заявлением о нападении и порче имущества. У вас есть свидетели, что вы тут жили неделю? Нет? Значит, вы здесь на незаконном основании. Разберёмся очень быстро.
Я вынудила телефон из кармана и просто держала его в руке, большим пальцем на кнопке экрана. Этот простой жест подействовал сильнее криков.
В комнате повисло тяжёлое, звенящее молчание. Они смотрели на меня, и я впервые видела в их глазах не снисхождение, не раздражение, а растерянность и злобное недоумение. Их привычный мир, где я была удобной и безответной, рухнул.
— Собирайтесь, — повторила я, обводя взглядом комнату. — Чемодан дяди — из прихожей. Куртки — с моего дивана. Вашу бутылку из угла на кухне не забудьте. И приведите, пожалуйста, мою спальню в порядок. Вы её изрядно помяли.
Развернувшись, я пошла на кухню. Спиной я чувствовала их ненавидящие взгляды.
Первый залп был сделан. Перемирия не будет.
Тишина в гостиной продлилась ровно до того момента, как я вышла на кухню. Затем, будто по сигналу, пространство квартиры взорвалось грохотом, громкими голосами и демонстративным шумом.
Я стояла у кухонного стола, опершись о столешницу ладонями, и слушала. Внутри не было ни страха, ни сомнений. Было лишь ледяное, сосредоточенное спокойствие, как у хирурга перед сложной операцией. Я дала им три часа, но понимала — тянуть они будут до последней секунды, надеясь, что я сорвусь, сдамся, заплачу.
Первым заголосил дядя Сергей. Его бас, полный негодования, гремел в прихожей:
—Представляешь? Выгнала! Кровную родню! На улицу! В такую ночь! Да я её…
Его перебил более спокойный,но едкий голос Люды:
—Успокойся, Серёж. Не трать нервы. Раз нам тут не рады, мы не задержимся. Только вот интересно, кто ей теперь поможет, если что? К кому побежит?
Потом послышался топот. Антон, с нарочито тяжёлой поступью, прошёл по коридору в спальню. Через мгновение оттуда донёсся грохот, будто упала тумбочка или стул. Я вздрогнула, но не пошла проверять. Это была приманка.
Вместо меня в коридоре появилась тётя Галя. Она шаркающей походкой подошла к кухне и остановилась в дверях. Её лицо было испуганным и растерянным.
—Алиночка, милая, ну что ты наделала… — начала она шёпотом, заламывая руки. — Ну как же так? Всех перессорила. Теперь они на меня тоже злы. Мы же могли тихо, мирно…
Я медленно повернула к ней голову.
—Тихо и мирно? Когда он орёт на весь дом? Когда она хозяйничает на моей кухне? Когда её сын с девушкой в моей спальне устроили фотосессию в моей одежде? Это ваш мир, тётя Галя? Тогда он мне отвратителен.
— Но он же брат моей покойной сестры… твой дядя… — продолжала она, как будто не слыша моих слов. — Нужно было потерпеть. Один вечер. Для сохранения семьи.
— Моя семья — это я и память о маме с бабушкой. Те, кто топчет эту память грязными ботинками, мне не семья. И вам советую решить, на чьей вы стороне. Но прямо сейчас — не мешайте мне.
Она смотрела на меня непонимающими глазами, словно я говорила на иностранном языке, затем беззвучно всплеснула руками и поплелась обратно в гостиную, чтобы, наверное, тихо плакать в уголке.
Шум сборов нарастал. Теперь они не просто собирались — они устраивали перформанс. Дверцы шкафа в прихожей хлопали с такой силой, что звенели стёкла в буфете. Чемодан дяди Сергея волокли по паркету, царапая его.
Потом на кухню влетела Люда. Она шла целенаправленно, с каменным лицом. Не глядя на меня, она направилась к дальнему углу столешницы, где стояла та самая бутылка итальянского игристого. Она схватила её. Затем её взгляд упал на приоткрытую дверцу холодильника. Быстрым движением она вытащила оттуда блюдо с красной икрой в вазочке — ту самую, что привезла «свою, домашнюю». И, зажав бутылку под мышкой, а икру в руке, направилась к выходу.
— Стоять, — раздался мой голос. Он прозвучал негромко, но с такой железной интонацией, что Люда замерла как вкопанная. — Положите икру на место.
Она медленно обернулась, её глаза сверкнули.
—Это моя икра. Я её привезла.
—Вы её привезли и поставили на общий стол. Это было ваше угощение к моему столу. Вы его не забираете с собой. Это дурной тон. Бутылку — забирайте. Икру — положите.
— Да как ты смеешь! — зашипела она. — Я сама её в банке солила!
—Тем более жаль, что ваше угощение не оценили, — парировала я. — Положите. Или я считаю, что вы пытаетесь присвоить моё имущество. На глазах у свидетелей.
Мы смотрели друг на друга несколько секунд. В её взгляде кипела ненависть. Но я не отводила глаз. Наконец, с грохотом, она швырнула вазочку с икрой обратно в холодильник, так что тарелки зазвенели.
—Держи свою дрянь! Подавись!
—Спасибо за заботу, — холодно ответила я.
Она вышла, громко хлопнув дверью. Я вздохнула. Дрожь в руках появилась только сейчас, от колоссального нервного напряжения.
Далее начался финальный акт. Они выносили вещи в прихожую, создавая хаотичную груду. Катя, проходя мимо кухни, бросила мне злобный взгляд:
—Я ещё такое в инстаграм напишу про тебя, что все друзья от тебя отвернутся!
—Пишите, — равнодушно сказала я. — Обязательно прикрепите фото в моём платье без моего разрешения. Юристам будет интересно на дело о нарушении частной жизни взглянуть.
Она смущённо замолчала и прошла дальше.
Антон, выходя из спальни, нарочито не застелил кровать, оставив её в беспорядке, и пнул дверью мусорное ведро, рассыпав по полу обёртки.
Я наблюдала за этим со стороны, словно за бурей в аквариуме. Они пытались испортить, напакостить, сделать мне больно в последний момент. Но чем больше они злились, тем спокойнее становилась я. Их мелкое, убогое мщение лишь подтверждало мою правоту.
Наконец, всё было якобы собрано. Они стояли в прихожей, куча в пальто и с сумками. Дядя Сергей, пунцовый, тяжело дыша, уставился на меня.
—Ну, довольна? Счастлива? Одна в своей хрустальной башне осталась! Ты ещё об этом пожалеешь, Алина. Очень пожалеешь.
—Возможно, — кивнула я. — Но сегодня я жалею только об одном — что не сделала этого раньше. С новым годом.
Я открыла им входную дверь. На площадку пахнуло холодом и запахом подъезда. Они, отказываясь смотреть друг на друга, начали вываливаться наружу с ворчанием и взаимными упрёками. Последней вышла тётя Галя. Она остановилась передо мной, в её глазах стояли слёзы.
—Прости нас… — прошептала она.
—Прощайте, тётя Галя, — сказала я, и закрыла дверь.
Щелчок замка прозвучал невероятно громко в внезапно наступившей тишине. Я повернулась, прислонилась спиной к двери и съехала по ней на пол. Вокруг был разгром: следы, разбросанные вещи, хаос. Но в квартире больше не было чужих голосов. Не было этого давящего, чужеродного присутствия.
Я сидела на полу в прихожей, слушая, как за дверью смолкают удаляющиеся шаги и сердитые голоса, и не могла поверить, что это конец. Конец терпению. Начало чего-то нового и страшного, но своего.
Я не знаю, сколько времени просидела на полу в прихожей, прислонившись к двери. Тело онемело, мысли гудели, как потревоженный улей, но постепенно шум в голове стихал, уступая место нарастающей, невероятной тишине.
Она была не пустой, а густой и звонкой, как горный воздух. Её не разрывали чужие голоса, грохот телевизора, хлопанье дверей. Это была тишина моего дома. Моя.
С усилием я поднялась, опираясь о стену. Ноги затекли и кололись тысячами иголок. Я прошла в гостиную. Картина, открывшаяся мне, могла бы испугать кого угодно: пятна на паркете, скомканная скатерть на столе, пустые и не очень бокалы, следы от обуви, помятые диванные подушки. В углу, под новогодней ёлкой, валялась случайно оброненная кем-то перчатка — маленький, жалкий символ их поспешного бегства.
Но странное дело — этот беспорядок не вызывал во мне отчаяния. Напротив. Это был понятный беспорядок. Его можно было убрать. В нём не было лжи, притворства и насилия над моей волей. Это были просто последствия бури, которые теперь предстояло ликвидировать. И ликвидировать их могла только я, по своему желанию и своему плану.
Я медленно пошла на кухню, налила в высокий стакан холодной воды и выпила залпом. Вода была невероятно вкусной. Потом я взяла в руки тот самый дорогой нож, которым хозяйничала Люда, тщательно вымыла его, вытерла насухо и убрала в свой деревянный блок на полке. На своё место.
Из глубин сумочки, забытой на стуле, раздался звонок. Маша. Я ответила.
— Я во дворе. Всё жива? Дверь мне откроешь или они ещё там, и мне нужно прорываться с боем? — её голос звучал бодро, но в нём слышалась тревога.
— Они ушли. Входи. Парадная открыта.
Через пару минут в дверь постучали не как родня — не гулко и требовательно, а легко, оговорённым ритмом. Я открыла. На пороге стояла Маша, вся запушённая снегом, с сияющими глазами и двумя огромными сумками в руках. Из одной торчали горлышки бутылок, из другой пахло чем-то беззаботно-вкусным.
— Ну, давай смотреть, что тут у тебя за осада была, — сказала она, перешагивая порог. Она оглядела прихожую, гостиную, наслеженные полы и... рассмеялась. Не злорадствуя, а с облегчением. — О, масштабно поработали. Настоящий новогодний погром. Красиво.
Её смех был тем самым лекарством, в котором я нуждалась. Он снял остатки напряжения, как рукой. Я помогла ей снять куртку, и она, не раздумывая, прошла на кухню, как человек, который здесь свой.
— План такой, — объявила Маша, расставляя привезённые сокровища. — Во-первых, мы немедленно устраиваем себе праздник. У меня тут пицца «Маргарита», потому что после всей этой кулинарной эпопеи тебе готовить должно быть противно. И шампанское. Наше, общее, чтобы чокаться, а не прятать по углам.
Она вытащила золотистую бутылку и поставила её посреди кухонного стола.
— Во-вторых, уборку откладываем до утра. Сейчас ты на неё смотреть не можешь. Мы берём пиццу, шампанское, два бокала, идём в самую чистую комнату и отмечаем твоё личное освобождение.
— Самая чистая комната, наверное, ванная, — хмыкнула я, но внутри уже начинало теплеть.
— Значит, идём в ванную! — парировала Маша. — Но, по-моему, в гостиной на полу вполне можно расстелить покрывало и устроить пикник. Как в детстве, когда родители не пускают за взрослый стол.
Мы так и сделали. Смахнули с дивана крошки и следы присутствия, расстелили на полу большое плед, принесли подушки. Маша ловко разложила пиццу на привезённой с собой бумажной тарелке, открыла шампанское. Лёгкий хлопок пробки прозвучал как салют.
— Первый тост, — сказала Маша, наполняя бокалы. — За тебя, Алина. За то, что нашла в себе силы сказать «хватит». Это самый сложный шаг.
Мы чокнулись. Пузырьки игривого вина щекотали нос. Я сделала глоток и почувствовала, как по телу разливается долгожданное, спокойное тепло. Не от алкоголя, а от того, что я не одна, что меня понимают и поддерживают без всяких «но» и «родь-крови».
Мы ели пиццу прямо с пола, болтали о пустяках, смеялись. Она не расспрашивала меня о деталях скандала — она видела всё по моему лицу и по состоянию квартиры. Вместо этого она рассказывала смешные истории с работы, мы вспоминали наши студенческие годы.
Я впервые за этот день расслабилась. Плечи опустились, дыхание выровнялось. Я смотрела на гирлянду на ёлке, которая мирно мигала в углу комнаты, больше не заглушаемая телевизором, и думала, что ёлка, наверное, тоже довольна.
— Что будешь делать дальше? — спросила Маша уже тише, когда первая бурная волна веселья спала.
—Не знаю. Убраться. Выспаться. Пожить, — честно ответила я. — А потом… потом, наверное, поменяю замки. На всякий случай.
—Отличная мысль, — кивнула подруга. — И смени номер телефона. Хотя бы на время.
Мы помолчали, слушая тиканье часов на кухне. Приближалась полночь.
— Боишься? — наконец спросила Маша. — Последствий? Что они нажалуются всей родне?
—Немного, — призналась я. — Но сейчас, в этой тишине, страх кажется таким маленьким и неважным по сравнению с тем, что было. Как будто я вынесла из дома огромный, гнилой, тяжёлый шкаф, под которым прогибались полы. Да, теперь на полу пусто и остались вмятины. Но дышать можно. И шкафа больше нет.
Маша улыбнулась и долила нам шампанского.
—Великолепная метафора. Запоминай её. Напоминай себе, если станет страшно.
И тут с экрана телевизора, который мы даже не включали, донёсся бой курантов. Звук лился из соседней квартиры, приглушённый стенами, но такой ясный и торжественный.
Мы подняли бокалы. Бой часов считал секунды до чего-то нового.
— С Новым годом, Алин, — сказала Маша, глядя мне прямо в глаза. — С новым, свободным от нахлебников, годом. С годом твоей жизни.
— С Новым годом, — прошептала я, и в горле встал ком от внезапно нахлынувших слёгких слёз. Но это были слёзы облегчения. — Спасибо, что приехала.
Мы чокнулись под последний удар часов. Где-то за окнами взорвались салюты, озарив комнату разноцветными всполохами. Я сидела на полу своего дома, среди лёгкого беспорядка, с лучшим другом и с ощущением, что самый страшный и самый важный поступок в моей жизни остался позади.
Впереди была только тишина. Моя тишина.