На хуторе, где трава росла фиолетовой и пела хриплыми голосами по ночам, жили бабка с дедом. И была у них не курица, а Курочка-Ксеноморфная Ряба. Вместо перьев у неё была хитиновая скорлупа, а вместо яйца она раз в неделю откладывала на полку в сенях большое, кожистое, пульсирующее яйцо-паразит с лепестками, что раскрывались, как бледная склизкая роза.
Как-то раз, глядя на это яйцо, бабка с дедом заспорили.
— Сперва была Курица! — кричала бабка, стуча по яйцу черпаком. — Она же его и снесла! Знать, в ней программа такая!
— А в яйце план! — парировал дед, ковыряя в ухе винтиком. — Яйцо — это чёрный ящик! Из него всякая тварь и выползает, какая ни попадя!
Яйцо на полке вздрогнуло. Лепестки раскрылись с тихим, мерзким шлепком. Из липкой глубины, как пружина, выстрелил Лицехват — бледный, скользкий, с костяным хвостом-хлыстом и длинными пальцами. Он жалобно прошипел и, не разбирая дороги, вцепился бабке и деду прямо в лица.
Но лица у них были жидкие от спора, и тварь соскользнула, оставив на их физиономиях лишь сопливые следы. В ярости она метнулась к тому, кто был ближе и солиднее. К Деду.
Она впрыгнула ему в разинутый от ужаса рот, обмотав хвостом шею, и замерла, присосавшись к пищеводу. Дед закатил глаза и упал, а бабка завыла, поняв, что спор её выигран самым ужасным образом: теперь и курица была, и яйцо — и оба прямо в деде.
Через сутки из груди деда, с треском рвущейся косоворотки и гулом искажённого пространства, вырвался Грудолом. Но не просто чужой. Это был Хуторской Чужой — Сварганенный. Он вобрал в себя что-то от хутора. Он пах щами, соляркой и звездной пылью.
И понеслось.
Первой, конечно, сожрал Бабку. Потом пришёл черёд Внучки, которая смотрела на всё это через кристалл преломлённого смысла и только успела сказать: «Как красиво мерцает...» Потом — Собаки Жуткой, которая лаяла на него с трёх своих голов. Потом — Кошки, которая, увидев его, выгнула спину и начала материться на древнем языке шипения. Кончилось плохо.
Он рос, мужал и напитывался хуторской сутью. Его хитин покрылся узорами, как на половиках.
Весь хутор погрузился в психоделический кошмар. Реки текли вспять, небо треснуло, как тарелка, и из трещины сочился зелёный мёд. Избы ходили по кругу.
Осталась лишь Мышка. Да не простая. Она жила под полом и питалась ржавыми гвоздями и бешенством. У неё была водобоязнь абсолюта и пена вечной ярости на острых зубках.
Чужой-Сварганенный, ставший уже размером с сарай, разодрал пол и увидел её. Он зарычал двигателем внутреннего сгорания и зашипел самоваром.
— Иди, иди, космическая погань, — проскрежетала Мышка, точа зуб об лом рельсы. — Покажу я тебе, кто в подполье хозяин!
Он ударил хвостом. Мышка — прыг. Он выстрелил внутренней челюстью. Мышка — юрк. И в момент, когда эта челюсть на долю секунды застряла в балке, Мышка совершила Последний Безумный Бросок.
Она впилась прямо в кончик этой самой челюсти, передав по ней, как по проводу, весь накопленный за годы грызни фундамента вирус лютого, некондиционного бешенства.
Эффект был мгновенным. Чужой застыл. Его хитиновый череп покрылся радужными пузырями. Из пасти вместо кислотной слюны пошла серая, вонючая пена паники. Он начал биться в припадке, отбрасывая части себя.
Инопланетный ужас скончался. Его убил не огонь, не вакуум. Его убила местная, хуторская, бешеная экзистенциальная хандра, переданная через укус.
На пепелище, среди радужных луж, осталась лишь одна тварь. Курочка-Ксеноморфная Ряба. Она подошла к останкам, клюнула кусочек хитина, и её хитиновая попка задрожала.
Она снесла новое яйцо. Оно было кожистое, пульсирующее, и на его боку красовался странный узор, напоминающий то ли мышиный зуб, то ли дедову бороду.
Лепестки яйца медленно сомкнулись, затаив внутри новую, невообразимую жизнь.
А в далёком космосе, на корабле «Ностальгия», чей-то биодатчик тихо запищал, уловив сигнал неопознанной угрозы с планеты Z-3, известной в местных звёздных каталогах как «Хутор “У Разбитого Корыта”».