Я везла дочь в детский сад, а дома оставила шесть месячного сына со свекровью. Дочка начала плакать, проситься домой к братику и неразборчиво кричать.
- Мама, вернись! Беда.
Я поверила, и не зря зайдя домой, я ужаснулась. Я развернула машину прямо посреди дороги. Водитель сзади заорал что-то нецензурное, но мне было все равно. Маша рыдала на заднем сиденье так, как не плакала никогда, даже когда упала с качелей и разбила коленку до крови. Это был не детский каприз. Это был животный ужас.
- Мамочка, быстрее! - Выдавила она сквозь слезы. - Артемке! Артемке плохо!
Руки тряслись на руле. Я давила на газ, проскакивая на желтый, мысленно умоляя все светофоры оставаться зелеными. На ходу набрала брата.
- Коля! — выпалила я. Едва он взял трубку. - Срочно к нам домой. Прямо сейчас.
- Что случилось?
- Не знаю. Маша чувствует. Она говорит, что с Артемом беда.
Коля не стал задавать вопросов. Я услышала только три минуты. Уже выехал. Мой брат всегда был таким. Когда нужна помощь, он просто действует. А я металась между паникой и попытками убедить себя, что это просто совпадение, что Маша слишком впечатлительный ребенок, что я подаюсь на детскую истерику и веду себя глупо. Но я не могла забыть то, что произошло полгода назад. Тогда мы собирались в гости к моей маме. Маша уже была одета, я держала Артема на руках, ему было всего несколько недель от роду. Мама ждала нас, готовила что-то вкусное. И вдруг Маша вцепилась в мою руку с такой силой, что я вскрикнула.
- Не пускай бабушку на улицу! – закричала она. - Мама, не пускай! Она упадет!
Я тогда растерялась. Мама как раз собиралась выйти в магазин за хлебом. Маша плакала, цеплялась за мою одежду, повторяла.
- Не ходи по ступенькам! Бабуля, не надо!
Я попыталась успокоить дочь, объяснить, что все в порядке. Мама посмеялась, сказала, что у внучки богатое воображение. Но Маша не унималась. Она рыдала так горько, что я в итоге попросила маму никуда не ходить, сказала, что сама куплю все, что нужно, по дороге домой. Через два дня мама все-таки спускалась по лестнице в подъезде. Споткнулась на площадке между этажами. Сломала ногу в двух местах. Повезло, что не упала с самого верха, могло быть гораздо хуже. Когда я узнала, у меня похолодело внутри. Я вспомнила Машины слезы, ее крики про ступеньки. Но убедила себя, что это просто совпадение. Дети часто боятся, что с родными что-то случится. Это нормально. Андрей, мой муж, тоже посмеялся тогда наша дочка ясновидящая, что ли? Мы оба сочли это случайностью. Странный, но не более того. А потом был случай с пожаром. Четыре месяца назад мы должны были поехать в гости к Андрюшиной однокласснице, она позвала нас на день рождения дочки. Маша знала эту тетю Свету, любила бывать у них там был большой двор, качели, песочница. Она с утра спрашивала, когда мы поедем. Но когда я начала одевать ее, Маша вдруг замерла. Посмотрела на меня огромными глазами и прошептала.
- Мам, я туда не хочу.
- Почему, солнышко? Ты же так ждала!
- Там будет огонь, - сказала она тихо. - Я вижу огонь.
У меня мурашки побежали по коже от того, как она это произнесла. Некапризным тоном, нетребовательно. А обреченно. Как будто рассказывала о том, что уже видела.
- Машенька, что ты такое говоришь?
- Не хочу туда». Она вцепилась в мою руку. Мама, не надо. Там огонь. Я видела.
Я попыталась ее успокоить, но она закатила такую истерику прямо у двери, что соседи, наверное, слышали, кричала, рыдала, цеплялась за дверной косяк. Андрей вышел из комнаты раздраженный, что происходит. Мы опаздываем. Маша не хочет ехать. Говорит про какой-то огонь. Он нахмурился, посмотрел на дочь строго Машу, перестань капризничать. Мы обещали приехать. Но она только сильнее расплакалась. В итоге Андрей махнул рукой.
- Ладно. Ты останешься с ней, а я съезжу, поздравлю. Неудобно как-то. Я осталась. Маша успокоилась почти мгновенно, как только захлопнулась дверь за Андреем. Села играть со своими куклами, как будто ничего не было. А вечером муж вернулся бледный. Руки у него тряслись, когда он наливал себе воду.
- Что случилось?
- У Светки. - Он сглотнул. - У них загорелась проводка. Прямо во время праздника. Началось с розетки на кухне. Они еле успели выбежать. Дом выгорел почти полностью.
Я застыла с чашкой в руках. Медленно обернулась к Маше. Она сидела на полу, расчесывала волосы кукля и тихо напевала какую-то песенку. Такая маленькая, спокойная. Обычная пятилетняя девочка.
- Маша, — позвала я. - Ты как узнала про огонь?
Она подняла на меня глаза.
- Я просто знала, мамочка.
Андрей тогда несколько дней ходил задумчивый. Несколько раз заводил разговор о том, что это очень странно. Но потом, видимо, убедил себя, что ребенок мог почувствовать запах гарри из их дома заранее или еще что-то логичное. Мы снова списали на совпадение. Хотя внутри меня уже зародилось беспокойное чувство, которое я старалась заглушить. А два месяца назад произошло то, что окончательно убедило меня с Машей что-то не так. Или наоборот, что-то очень правильное. Андрей собирался на работу. Утро было обычное, он целовал меня и детей, брал портфель. Маша сидела за столом, ела кашу. И вдруг вскочила, опрокинув стул.
- Папа! – закричала она. - Не поезжай той дорогой!
Андрей обернулся, удивленный.
- Какой дорогой, Машуня?
- Той, которой всегда ездишь! Поезжай другой! Пожалуйста!
Он рассмеялся, потрепал ее по голове.
- Машка, я опаздываю. Какая разница? Какой дорогой?
- Папочка, ну, пожалуйста! - Она вцепилась в его руку, и я увидела слезы в ее глазах. - Там будет плохо. Не надо.
- Маш!
- Папа!
Она расплакалась так отчаянно, что Андрей растерялся. Я подошла, обняла дочь.
- Андрюш. Может, послушаешь ее? Это же пять минут разница, объехать можно.
Он посмотрел на Машу, на меня, вздохнул.
- Ладно». Хорошо. Поеду через центр.
Маша тут же успокоилась. Вытерла слезы, обняла папу.
- Спасибо, папочка.
Через час Андрей позвонил. Голос у него был странный.
- Включи новости», — сказал он.
Я включила. По телевизору показывали страшную аварию, фура врезалась в несколько легковых машин на трассе. Именно на том участке, где Андрей обычно ездил на работу. Именно в то время, когда он обычно там проезжал. Несколько человек погибли. Пробка растянулась на километры.
- Я знаю, — сказал он тихо. - Если бы я поехал как обычно.
Мы оба замолчали. В трубке слышалось только его дыхание.
- Как она узнала? — спросил он наконец.
- Не знаю.
С того дня мы стали прислушиваться к Маше. Не всегда, не во всем мы же разумные взрослые люди, в конце концов. Но когда она говорила с той особенной интонацией, с тем испуганным взглядом огромных глаз, мы слушали. Она предсказывала мелочи. Говорила мне взять зонт, когда небо было чистым, через час начинался ливень. Просила меня позвонить подруге, оказывалось, что подруге в этот момент было плохо, и она нуждалась в поддержке. За день до того, как Артемка заболел, Маша притащила мне термометр и детский парацетамол.
- Артемка будет горячий, мама. Приготовь лекарство.
Я тогда только рассмеялась, сын был абсолютно здоров, даже не чихнул ни разу. Но ночью он проснулся с температурой 39,2. Хорошо, что лекарство было под рукой. Коля, мой брат, первым сказал вслух то, о чем мы с Андреем боялись думать, у девочки дар. Интуиция или ясновидение – как хотите называйте. Но это реально. Мы сидели на кухне, дети спали. Коля приехал в гости, и я рассказала ему обо всех случаях.
- Это ненормально, — сказала я. - Ей пять лет, Коль. Пять. Она должна в куклы играть, а не... Не предсказывать будущее.
- Она и играет в куклы, — возразил он. - Просто у нее есть еще кое-что. Многие дети чувствительны, но со временем это проходит. Взрослый мир глушит чувства. А у Маши, похоже, это сильнее обычного.
- Что мне делать?
- Слушать ее, — просто сказал Коля. - И защищать. Мир не любит тех, кто видит больше остальных.
Тогда я не поняла, насколько он прав. А потом в нашей жизни появилась Людмила Петровна. Свекровь приехала через неделю после рождения Артема. Приехала с двумя огромными сумками, полными баночек, пеленок и советов.
- Я помогу, - объявила она с порога. - Я же вижу, что ты не справляешься. У тебя круги под глазами, дом не убран, ты выглядишь ужасно.
Спасибо, подумала я. Очень приятно слышать такое от свекрови через неделю после родов. Андрей был рад.
- Мам, спасибо, что приехала. Нам правда нужна помощь.
И она осталась. Сначала на неделю, потом на две. Потом просто стала приезжать каждый день с утра и уходить вечером. У нее были ключи от нашей квартиры, Андрей дал еще до свадьбы, на всякий случай. Людмила Петровна готовила, убирала, стирала. Вроде бы помогала. Но каждое ее действие сопровождалось комментарием «Вот видишь, я натерла пол». «А то у тебя тут было». «Ну ты понимаешь». Я переставила кастрюли. «Они у тебя стояли неудобно, это же непрактично». Артема надо пеленать ту же. Ты слишком слабо, он же ручками махает, себя разбудит. Ты слишком часто его кормишь. Избалуешь. Ты слишком редко его кормишь. Он же плачет от голода. Что бы я ни делала, было неправильно. А она, Людмила Петровна, знала лучше. Она же вырастила троих детей. Она же опытная мать.
Я пыталась сохранять спокойствие. Она правда помогала по хозяйству, и мне было легче. Но с каждым днем я чувствовала, как моя квартира перестает быть моей, как мой сын перестает быть моим. Потому что я держала его неправильно, купала неправильно, одевала неправильно.
- Людмила Петровна, - сказала ей однажды как можно мягче. - Спасибо вам большое за помощь. Но, может, вы немного отдохнете? Я справлюсь, честно.
Она посмотрела на меня с обидой
- То есть ты меня выгоняешь? Я из-за вас жизнь свою ломаю, каждый день сюда езжу, стараюсь, а ты?
- Я не выгоняю. Просто.
- Андрей. - Позвала она сына, вышедшего из душа. - Твоя жена меня выгоняет.
И вот тут я поняла, что попала. Потому что Андрей посмотрел на меня растерянно.
- Дорогая, мама же помогает. Зачем обижать ее?
Я пыталась объяснить. Но получалось, что я неблагодарная, что мне не нравится помощь, что я вредная и капризная. С того дня Людмила Петровна стала приезжать еще чаще и вела себя так, словно это ее дом. Переставляла мебель, выбрасывала мои вещи, это же старое, зачем хранить. Покупала продукты и готовила то, что нравилось ей, а не мне. А еще она обожала Артема. То есть действительно обожала, носила его на руках часами, сюсюкала, целовала. Говорила ему, ты мой мальчик, да? Ты у бабушки самый лучший. Мне становилось не по себе, когда я слышала, это мой мальчик. Он же мой сын. Мой. Но больше всего меня настораживало отношение к Маше. Людмила Петровна словно не замечала внучку. Здоровалась сухо, разговаривала редко. Если Маша подходила с рисунком, отмахивалась не сейчас, бабушка занята. Если Маша просила поиграть, отказывала у меня дел много, не до игр. Зато когда Маша совершала малейшую ошибку, наступала на игрушку, проливала сок, говорила слишком громко, Людмила Петровна вздыхала так тяжело и многозначительно, что мне хотелось выгнать ее немедленно.
- Дети должны быть послушными, — говорила она Андрею. - Вот я своих воспитывала строго. А эта? Слишком избалованная.
Маша начала избегать бабушку. Пряталась в своей комнате, когда та приходила. Отказывалась оставаться с ней наедине. Однажды я нашла дочку в шкафу, она сидела там, среди моей одежды, обняв колени.
- Машуня, что случилось?
- Мам, а бабушка уйдет скоро?
- Не знаю, солнышко. А что?
Она помолчала, потом прошептала, она странно пахнет.
- Как это? Не знаю. Просто страшно. Мне от нее страшно.
Я обняла дочку, погладила по голове. Решила, что Маша просто ревнует бабушка, уделяет все внимание Артему, а на нее не смотрит. Ребенку обидно.
- Бабушка просто устает, — сказала я. - Она не хочет тебя обидеть.
Но Маша покачала головой.
- Нет, мам. Она. Она неправильная.
У меня тогда мелькнула мысль, а вдруг Маша чувствует что-то, как с пожаром. Как с аварией. Но я отогнала эту мысль. Людмила Петровна бабушка. Мать моего мужа. Да, она тяжелый человек, да, она навязчивая и критикует меня на каждом шагу. Но она же семья. Она не может быть опасной. Господи, как же я ошибалась. А потом начались ночные кошмары. Маша просыпалась с криком. Я вбегала в ее комнату, находила дочь дрожащей, мокрой от пота.
- Что тебе снится, малышка?
- Бабушка, — шептала она. - Бабушка делала Артемке больно.
- Это просто сон. Плохой сон.
- Нет, мама. Это не сон. Это правда. Это будет.
Мурашки по коже. Снова этот тон. Тот самый, который предшествовал всем ее предсказаниям.
- Маша, бабушка, не обидит Артема. Она его любит.
- Нет, — упрямо сказала дочка. - Она неправильное любит. Она хочет его забрать.
- Что значит забрать?
Но Маша только заплакала. Не могла объяснить. Ей всего пять лет, как она могла выразить словами то, что чувствовала. Я рассказала об этом Андрею. Он нахмурился, может, к психологу сводить. У нее слишком много этих предчувствий. Это ненормально для ребенка. Но ведь они сбываются. Совпадение отрезал он. Просто странные совпадения. Я хотела поспорить, но промолчала. Может, он прав. Может, я сама накручиваю себя и дочь. А Людмила Петровна тем временем становилась все настойчивей.
- Оставь мне Артема, — говорила она каждый раз, когда я собиралась куда-то. - Я посижу с ним. Ты ведь устаешь.
Сначала я соглашалась. Потом стала отказываться, не могла объяснить почему, но мне было неспокойно. Материнский инстинкт подсказывал, не оставляй сына с ней.
- Ты меня не уважаешь, — обиженно говорила свекровь. - Не доверяешь мне собственного внука. - И снова жаловалась Андрею. А он снова говорил мне, ну что тебе стоит. Мама обижается. Она же бабушка, в конце концов. Я чувствовала себя загнанной в угол. С одной стороны муж, который не понимает. С другой свекровь, которая медленно, но верно захватывала наш дом, наши жизни, моего сына. А посередине пятилетняя дочка, которая боялась бабушку и видела страшные сны.
И вот наступило то утро. Андрей уехал в командировку на три дня. Я должна была отвезти Машу в садик, а потом на работу. Артема планировала взять с собой, у меня была переноска. Ребенок обычно спокойно спал в машине, а в офисе разрешали иногда брать детей. Но в семь утра раздался звонок в дверь. Я открыла Людмила Петровна.
- Доброе утро, — бодро сказала она. - Я знала, что Андрюша уезжает. Решила помочь.
- Спасибо, но я справлюсь.
- Не спорь, она уже прошла в прихожую, сняла пальто. Езжай спокойно, я с малышом посижу. Покормлю его, погуляю. Тебе же на работу надо, зачем ребенка таскать?
Она была права. Логично. Удобно. Я опаздывала.
- Ладно, — сказала я, заглушая тревогу. - Спасибо.
Маша оделась молча. Я заметила, что она напряжена, плечи поджаты, губы сжаты. Но списала на раннее утро. Дочка всегда тяжело просыпалась. Мы сели в машину. Первые пять минут Маша молчала. Смотрела в окно. Я включила радио, напевала под музыку, Думала о делах на работе. А потом Маша заерзала на сиденье.
- Мам, — тихо сказала она. - А может, я сегодня не пойду в садик?
Я глянула в зеркало заднего вида.
- Почему, солнышко?
- Просто. Не хочу.
- У тебя там же занятия любимые. Рисование сегодня, помнишь?
Она не ответила. Я продолжила вести машину. И тут Маша расстегнула ремень безопасности.
- Маша, что ты делаешь? Она схватилась за мою руку с заднего сиденья так сильно, что я чуть не съехала на встречную полосу.
- Мама. Вернись!
- Машенька, что случилось?
- Артемке плохо будет. Беда! Беда, мама!
Она кричала так истошно, что у меня по спине побежал холодный пот. Я резко затормозила у обочины, развернулась к дочери.
- Маша, успокойся. Что ты?
- Бабушка! - Она рыдала, задыхалась. - Бабушка. Артемку. Мама, я видела. Как тогда с огнем. Как с папиной дорогой. Я видела.
Ее лицо было мокрым от слез. Руки тряслись. Глаза огромные, испуганные, умоляющие. И я вспомнила. Вспомнила все разы, когда Маша предупреждала нас. Мамину сломанную ногу. Пожар. Аварию. Артемку с температурой. Она никогда не ошибалась. Никогда!
- Мы должны вернуться сейчас! — кричала Маша. - Мама, быстрее! Пожалуйста!
Я не раздумывала больше ни секунды. Развернула машину прямо на дороге. Машины сзади сигналили, кто-то кричал мне вслед. Плевать! Я звонила Коле на ходу. Руки дрожали так сильно, что едва попала по кнопке вызова.
- Коля! К нам! Прямо сейчас!
- Что?
- Сейчас Коля. Маша говорит, что Артему плохо. Людмила Петровна с ним.
Секундная пауза. Потом еду.
- Держись.
Я давила на газ. Маша на заднем сиденье плакала быстрее.
- Мамочка, быстрее, пожалуйста». Я не знала, что найду дома. Не знала, что там происходит. Но каждая клетка моего тела кричала «Торопись, торопись, ты можешь не успеть». Три километра до дома показались бесконечностью. Когда я подъехала к подъезду, Коля уже был там стоял у машины, бледный.
- Что там?
- Не знаю. Поднимаемся.
Мы бежали по лестнице, лифт показался слишком медленным. Маша за руку с Колей, я впереди. Ключи в дрожащих руках. Замок. Открыла дверь. Тишина. Такая тишина, которая бывает только когда что-то очень, очень неправильно.
- Людмила Петровна? - Позвала я.
Никакого ответа. Маша дернула меня за руку, показала пальцем на детскую комнату. Я пошла туда. Сердце колотилось так громко, что я слышала его в ушах. Открыла дверь. И увидела. Людмила Петровна стояла над кроваткой Артема. В руках у нее была подушка. А мой сын. Мой маленький мальчик. Он был синий. Синий. Ручки дергались судорожно. Рот открыт, но нет звука. Он задыхался. Он умирал. Она стояла и смотрела на него. Просто смотрела. Наши глаза встретились. Секунды вечности. На ее лице был не ужас. Не вина. А испуг от того, что ее застали. А потом маска.
- О, Боже! — воскликнула она. - Слава Богу, ты вернулась! Я не знаю, что с ним. Он начал задыхаться, я пыталась помочь.
Я не слышала ее слов. Я рванула к кроватке, выхватила Артема. Он был тяжелый, безвольный, синий. Не дышал. Мой сын не дышал.
- Скорую. Крикнула я Коле.
Он уже набирал номер. Я положила Артема на пол. Руки двигались автоматически, я проходила курсы первой помощи. Два пальца на грудь. Тридцать нажатий. Потом дыхание рот в рот. Маленькими порциями воздуха. Снова нажатия.
- Дыши, — шептала я. - Дыши, малыш, пожалуйста, дыши.
Тридцать нажатий. Два вдоха. Тридцать нажатий. Два вдоха. Скорая едет. Коля стоял надо мной.
- Держись!
Маша кричала.
- Она душила его. Я видела. Бабушка душила Артемку.
Людмила Петровна попыталась заговорить, что «Я пыталась помочь». Он подавился, Я!
- Стоять! — рявкнул Коля так, что она замерла. - Ни шагу! - Он преградил ей путь, встав между свекровью и мной. А я продолжала реанимацию.
Нажатие! Вдохи! Нажатие! Вдохи!
- Дыши, Артемушка! Дыши, сынок!
Маша рыдала в углу комнаты, закрыв лицо руками. Коля достал телефон, начал снимать комнату, кроватку, подушку, которую Людмила Петровна все еще сжимала в руках.
- Что вы делаете? - возмутилась она. - Как вы смеете?
- Заткнитесь, – холодно сказал он.
Тридцать нажатий. Два вдоха. Тридцать нажатий. Два вдоха. И вдруг Артем дернулся. Судорожно втянул воздух. Закашлялся. Захрипел. И заплакал. Заплакал. Самый прекрасный звук в моей жизни. Я схватила его на руки, прижала к груди. Он плакал, кашлял, дышал. Дышал. Я рыдала, целовала его в макушку, гладила по спинке.
- Все хорошо, малыш, все хорошо, мама здесь.
Людмила Петровна сделала шаг вперед.
- Слава Богу. Я так испугалась.
Коля схватил ее за плечо.
- Не подходите.
- Что? Я бабушка. Я имею право.
- Вы никуда не пойдете, — сказал он тихо, но так жестко, что она осеклась. - Будете стоять здесь, пока не приедет скорая. И полиция.
- Полиция? - Ее голос взвился вверх. - Какая полиция?
- Я спасала ребенка.
- С подушкой? - Коля кивнул на ту, что она все еще держала. - Интересный способ спасения.
Она посмотрела на подушку, как будто только сейчас заметила ее в своих руках. Выронила, отшатнулась.
- Я. Нет, это не то, что вы думаете.
Сирена скорой помощи. Коля пошел открывать дверь. Я сидела на полу, качала Артема. Он все еще плакал, но уже тише. Дышал тяжело, прерывисто. Медики ворвались в комнату. Пожилой врач, осмотрел Артема прямо у меня на руках, потом осторожно взял его.
- Что произошло?
- Я. Я вернулась домой и нашла его. Он не дышал. - Я говорила отрывисто, задыхаясь. - Я сделала ему искусственное дыхание.
Врач осматривал Артема внимательно. Нахмурился. Посветил в глаза, ощупал шею, посмотрел лицо.
- Здесь следы, сказал он тихо.
- Какие следы?
Он повернулся ко мне, и в его глазах было что-то тяжелое.
- Следы давления. На шее. На лице вокруг носа и рта. - У меня похолодело внутри. - Это... Это не похоже на то, что ребенок сам подавился», — продолжал врач. Это выглядит как... Внешнее воздействие.
Людмила Петровна вскинулась.
- Как вы смеете. Я бабушка. Я любящая бабушка. Ребенок начал задыхаться, я пыталась ему помочь.
Врач посмотрел на нее, потом на меня, потом на Колю со включенным телефоном в руке. Кивнул медсестре.
- Забираем ребенка в больницу. Немедленно. Нужно полное обследование.
- Я поеду с вами, сказала я.
- Конечно.
Коля подошел ко мне, обнял одной рукой.
- Я остаюсь здесь. С Машей. И... - Он посмотрел на свекровь, - с Людмилой Петровной. Пока не приедет полиция.
- Какая полиция? - Она уже не возмущалась, она почти кричала. - Вы с ума сошли! Я невиновна!
- Тогда вам нечего бояться», — спокойно сказал Коля. Правда?
Я взяла Машу за руку.
- Солнышко. Ты останешься с дядей Колей, хорошо? Я поеду с Артемкой в больницу.
Маша кивнула. Лицо у нее было бледное, но она взяла себя в руки. Посмотрела на брата в руках медсестры.
- Он будет жить. Будет, - твердо сказала я. - Ты его спасла, Машенька. Если бы не ты.
Не смогла договорить. Прижала дочку к себе, поцеловала в макушку. В больнице все было как в тумане. Артема увезли в реанимацию. Меня посадили в коридоре. Дали воды. Задавали вопросы. Я отвечала автоматически. Через час пришел врач. Тот самый, что приезжал на скорой.
- Ваш сын в тяжелом состоянии, но стабильным, сказал он. Вы вовремя начали реанимацию. Еще минута, может две. - Он покачал головой. - Исход был бы летальным.
Я закрыла лицо руками. Две минуты. Всего две минуты отделяли моего сына от смерти.
- Мы провели обследование, - продолжал врач. У ребенка признаки асфиксии. Удушение. Гипоксия мозга, средней степени тяжести. Будут последствия, но пока рано говорить, насколько серьезное. Нужно время.
- Откуда? Откуда асфиксия?
Он посмотрел мне прямо в глаза.
- Ребенка душили. Намеренно. Закрывали дыхательные пути. Судя по следам подушкой или руками, прижатыми ко рту и носу.
Комната поплыла. Я схватилась за стену. Это преднамеренное покушение на убийство, сказал врач тихо. Я обязан сообщить в полицию. Это уже сделано.
Я кивнула. Не могла говорить.
- Вы можете рассказать, что произошло?
И я рассказала. Все. Про то, как приехала свекровь. Как я уехала с Машей. Как дочь почувствовала беду. Как мы вернулись и нашли Людмилу Петровну над кроваткой с подушкой в руках, а Артема синим и недышащим. Врач слушал, кивал, записывал.
- Ваша дочь. Вы говорите, она почувствовала? Причувствие?
- У нее дар, сказала я просто. Она предсказывает беды. Я не знаю, как это работает. Но она никогда не ошибается.
Он посмотрел на меня странно, но не стал комментировать.
Позвонила Андрею. Он был где-то на совещании, взял трубку раздраженно дорогая, я не могу сейчас.
- Андрей, голос мой дрожал. Твоя мать пыталась убить Артема.
Тишина. Долгая, звенящая тишина.
- Что?
- Она пыталась задушить его. Подушкой! Я вернулась домой, нашла его недышащим. Он сейчас в реанимации.
- Это... Это невозможно! Мама не могла.
- Андрей! Я почти кричала. Я видела. Маша предупреждала меня, я вернулась вовремя.
- Твоя мать стояла над кроваткой с подушкой, а наш сын был синим.
Слышала, как он задышал тяжело.
- Какая больница? — спросил он глухо. Я назвала.
- Вылетаю первым рейсом. Два часа. Я буду.
Положил трубку. А я сидела в больничном коридоре и тряслась. От шока. От ужаса. От осознания того, как близко мы были к трагедии. Если бы я не послушала Машу. Если бы продолжила вести ее в садик. Если бы не развернулась. Мой сын был бы мертв. Коля позвонил через полчаса.
- Полиция приехала. Забрали Людмилу Петровну на допрос. Взяли все показания. Я все записал на видео, как она стояла с подушкой, что говорила. Маша дала показания, как смогла.
- Как она?
- Держится. Испугана, но держится. Я с ней.
- Ты как?
- Артем в реанимации. Врачи говорят, что у него гипоксия мозга. Будут последствия.
Коля выругался сквозь зубы.
- Но он жив, — добавила я. Благодаря Маше. Если бы не она.
- Знаю, — сказал он тихо. - Знаю.
Мне разрешили зайти к Артему через два часа. Он лежал в кювизе, крошечные, с датчиками и трубочками. Дышал сам, но тяжело. Личико бледное, под глазами темные круги. Я просунула руку через отверстие в кювизе, погладила его по щечке. Он даже не пошевелился. Спал!
- Прости! - прошептала я. - Прости, что не уберегла! Прости, что оставила тебя с ней!
Медсестра положила руку мне на плечо.
- Вы спасли его. Вы успели! Это главное!
Но вина все равно грызла изнутри. Я же видела признаки. Машины страхи. Ее кошмары. Ее слова о том, что бабушка неправильная. Почему я не прислушалась раньше? Почему ждала, пока случится непоправимое? Андрей примчался вечером. Ворвался в больницу бледный, с помятым лицом. Обнял меня, и я почувствовала, как он дрожит.
- Где он?
Я показала. Мы стояли у кювеза, смотрели на нашего сына. Андрей сжал мою руку так сильно, что стало больно.
- Врачи говорят. - Начал он хрипло. - Гипоксия. Будет отставание в развитии. Но незначительное, если повезет.
- Он будет жить, Андрюш. Будет.
Он кивнул. Вытер глаза. Мама. Начал он. Я не могу поверить, что она.
- Поверь, сказала я жестко. Потому что это правда.
Он посмотрел на меня, полиция звонила. Хотят, чтобы я приехал на допрос. Как близкий родственник.
- И что ты скажешь? Правду?
Он сглотнул.
- Я скажу правду, что мама была странной, навязчивой, что она постоянно критиковала тебя, пыталась контролировать все, что Маша ее боялась.
- Ты мне не верил.
- Я идиот, - он прижал мой лоб к своему. - Прости, я не хотел видеть. Это же моя мать. Я. Я думал, что ты преувеличиваешь, что ты слишком чувствительная.
- А я была права.
- Была, - он закрыл глаза. - И я чуть не потерял сына из-за своей слепоты.
Мы стояли так, держась друг за друга, глядя на Артема в кювизе. Наш сын. Еле живой. А в полицейском участке в это время допрашивали Людмилу Петровну. Коля рассказал мне потом, как это было. Он присутствовал там как представитель нашей семьи. Сначала свекровь изображала невинную жертву. Плакала, причитала я любящая бабушка. Я хотела только помочь. Ребенок начал задыхаться, я пыталась его спасти.
- Спасти с помощью подушки? – спросил следователь.
- Я запаниковала. Я не знала, что делать.
- Вы медицинский работник?
- Нет, но...
- Тогда откуда вы знали, что нужно прикладывать подушку к лицу ребенка?
Она замолчала. Следователь положил перед ней фотографии следы на шее, лице Артема. Заключение врачей. Видео, которое снял Коля.
- На этом видео вы стоите над кроваткой с подушкой в руках. Ребенок не дышит. Вы не зовете скорую. Не кричите о помощи. Просто стоите. Объясните.
- Я. Я была в шоке. В шоке.
- Но при этом держали подушку.
- Я пыталась понять, что делать.
- Людмила Петровна, сказал следователь спокойно. Мы изъяли ваш телефон. Нашли интересные вещи.
И вот тут, рассказывал Коля, она побледнела. Потому что на ее телефоне была переписка с подругой. За последние три месяца. Эта женщина не умеет воспитывать детей. Андрей ослеп от любви к ней. Внуки страдают. Я должна что-то делать. Не могу смотреть, как они мучаются с такой матерью. Если бы они жили со мной... все было бы по-другому. Я бы дала им правильное воспитание. И самое страшное, написанное неделю назад, если с младенцем что-то случится, Андрей вернется ко мне. С детьми. Он поймет, что я была права. Что без меня он не справится. Следователь читал эти сообщения вслух. Людмила Петровна сидела белая, как мел.
- Вы планировали убить ребенка, — сказал он. Не спросил, а констатировал факт.
- Нет. Нет, это не так. Я просто... Я волновалась за внуков.
- Настолько, что искали в интернете синдром внезапной детской смерти и как получить опеку над внуками.
Она молчала.
- У вас на компьютере дневник, — продолжал следователь. - Хотите, я зачитаю.
Он открыл распечатку. Коля говорил, что у него тогда волосы дыбом встали.
- Я лучшая мать. Я вырастила троих сыновей. Эта женщина украла Андрея у меня. Она недостойна его. Внуки должны быть со мной. Маша слишком своевольная, ее нужно отдать в интернат. Зато Артем еще маленький. Его я воспитаю правильно. Скоро все изменится. Скоро Артемушка будет жить у меня. Навсегда.
Тишина в комнате для допросов была звенящей.
- Вы планировали убить шестимесячного ребенка? - повторил следователь. - Своего внука. Чтобы забрать опеку над ним. Но он бы был мертв, Людмила Петровна. Какую опеку вы собирались получить?
Она смотрела в стол.
- Или вы хотели инсценировать несчастные случаи? - Продолжал он. - Синдром внезапной детской смерти? А потом утешить горюющего сына, убедить его, что все из-за плохого ухода матери. Что он должен забрать дочь и жить с вами?
- Я. Я не.
- У нас есть переписка с вашей подругой-медсестрой. Где вы консультировались, как правильно сделать так, чтобы все выглядело как несчастный случай?
Людмила Петровна закрыла лицо руками. А следователь зачитал показания Маши. Пятилетняя девочка рассказала все, что помнила. Как бабушка говорила странные вещи. Как обещала, что Артем скоро будет жить с ней. Как пугала Машу, что ее отдадут в другое место. Маша даже принесла свой детский дневник, там она записывала детским почерком то, что говорила бабушка. Бабушка сказала, что мама глупая. Бабушка сказала, что Артемка будет с ней жить. Бабушка сказала, что меня отдадут в школу далеко. Эти детские каракули стали уликой.
- У вас есть что сказать? – спросил следователь.
Людмила Петровна молчала долго. Потом подняла голос. Лицо у нее было мокрое от слез, но в глазах горело что-то страшное.
- Я имела право, – прошептала она. - Это моя кровь. Мои внуки.
- Вы не имели права убивать ребенка.
- Я не убивала. - Она вскочила. - Я хотела спасти. Спасти от этой женщины. Она плохая мать. Она работает, она устает, она кричит на детей.
- Вы следили за ней?
- Я видела. Я бывала у них. Я видела, как она обращается с моими внуками.
- Вы видели, как мать двоих детей пытается справляться с ними. Это не преступление. Она недостойна их. - Людмила Петровна теряла контроль. - Я достойна. Я знаю, как правильно. Я вырастила троих. Андрей был послушным, воспитанным, правильным, пока она не появилась.
- Ваш сын взрослый человек, который сам выбрал жену.
- Он ошибся, и я должна была исправить его ошибку.
Вот тогда маска и слетела окончательно. Коля говорил, что она кричала, плакала, обвиняла меня во всех смертных грехах. Говорила, что я разрушила ее семью, что украла ее сына, что недостойна быть матерью. Ее признания записывались. Каждое слово. Через три дня ее официально обвинили в покушении на убийство несовершеннолетнего. С особой жестокостью. С использованием беспомощного состояния жертвы. Артем провел в больнице две недели. Я не отходила от него. Андрей приезжал каждый день после работы, сидел рядом, держал меня за руку. Маша приходила с Колей. Приносила рисунки для братика, игрушки. Садилась рядом с кювезом и тихо рассказывала ему сказки.
- Когда ты выздоровеешь, — говорила она, — мы будем вместе играть, и я буду тебя защищать. Всегда. Обещаю.
Врачи сказали, что последствия гипоксии останутся. Артем будет развиваться чуть медленнее сверстников. Понадобится занятие с логопедом, возможно, с неврологом. Но он выживет. Будет расти, смеяться, жить. Это было главное. Когда нас, наконец, выписали, я привезла Артема домой. Маша встретила нас с самодельным плакатом «Добро пожаловать домой Артемушка». Коля приготовил ужин. Андрей взял сына на руки и долго просто держал его, прижимая к себе. А я смотрела на свою семью и понимала, мы выжили. Прошли через ад, но выжили. Но впереди был еще суд. Суд назначили через два месяца. За это время следствие собрало все улики. Их было достаточно, чтобы Людмила Петровна не вышла на свободу до суда, ее оставили под стражей. Ее адвокат пытался выстроить защиту на том, что она психически больна. Что не отдавало отчет в своих действиях? Что нужна экспертиза? Экспертизу провели. Заключение было однозначным вменяема. Отдавала отчет. Действовала осознанно и целенаправленно.
И вот мы в зале суда. Я не хотела туда идти. Не хотела видеть ее. Но следователь объяснил, мои показания важны. Я потерпевшая сторона. Мать ребенка, которого пытались убить. Зал был полон. Журналисты, соседи, просто люди. Дело получило огласку. Бабушка пыталась убить внука, такие заголовки не каждый день увидишь. Людмила Петровна сидела в клетке. Постаревшая, серая, но все еще с этим упрямым подбородком. Когда я вошла, она посмотрела на меня. И в ее взгляде я прочла ненависть, чистую, незамутненную ненависть.
Судья начал процесс. Зачитал обвинения. Покушение на убийство. Особая жестокость. Беспомощная жертва. Меня вызвали давать показания. Я рассказала все. Как она приезжала помогать. Как критиковала меня. Как манипулировала Андреем. Как пугала Машу. Как я оставила с ней Артема и вернулась, предупрежденная дочерью. Как нашла сына синим и недышащим. Говорила спокойно, но внутри все дрожало. Когда дошла до момента реанимации, голос сорвался.
- Я делала искусственное дыхание, — сказала я. - И думала, что не успею. Что мой сын умрет. Что я потеряю его из-за того, что доверилась не тому человеку.
Зал молчал. Потом выступил Андрей. Он рассказал про то, как мать всегда была властной, как контролировала его всю жизнь. Как он думал, что это любовь, забота. А это было владение.
- Она не хотела мне помочь, — сказал он. - Она хотела владеть. Мной, моей семьей, моими детьми. И когда поняла, что я выбрал жену, а не ее, решила забрать детей любой ценой. - Его голос дрожал. - Даже ценой жизни моего сына.
Коля выступил с гневной речью. Он принес все улики, переписку, дневник, историю поисковых запросов. Разложил все по полочкам, холодно и методично.
- Эта женщина планировала убийство, — сказал он. - Хладнокровно. Расчетливо. Она изучала, как это сделать так, чтобы выглядело как несчастный случай. Она ждала момента, когда останется с ребенком наедине. И когда этот момент настал, действовала. - Он повернулся к судье, - если бы не интуиция пятилетней девочки. Сегодня мы бы хоронили младенца.
Потом принесли Артема. Ему было уже восемь месяцев. Худенький, бледный, с темными кругами под глазами, последствия болезни еще не прошли. Он сидел у меня на руках, спокойный, смотрел большими глазами на зал. Людмила Петровна попыталась встать, посмотреть на него. Охранники усадили ее обратно. Но я видела ее лицо и там не было раскаяния. Там было желание. Она все еще хотела его. Все еще считала своим. А потом к судье подвели Машу. Моя маленькая девочка в красивом платье. Серьезная не по годам. Она не плакала. Не боялась. Просто подошла, посмотрела на судью спокойно.
- Маша, - мягко сказала судья, - расскажи, что ты помнишь.
И Маша рассказала. Тихим, ровным голосом.
- У меня бывают сны, — сказала Маша. - Я вижу, что будет. Не всегда понимаю, что это значит, но вижу. - Зал замер. Даже журналисты перестали строчить в блокнотах. - Я видела, как бабушка хочет забрать Артемку, — продолжала Маша. - Она говорила мне, ты будешь жить в другом месте. Без мамы. Она смотрела на братика страшными глазами. Говорила, скоро Артемка будет жить у меня. Навсегда. - Она помолчала, потом добавила, тише. - Я боялась. Я говорила маме, но не знала, как объяснить. Мне же всего пять лет.
Судья кивнула с пониманием.
- А в то утро?» – спросила она. - Что ты почувствовала?
- Я увидела во сне, как бабушка делает Артемке больно, - ответила Маша. - Совсем как тогда, когда я видела огонь у тети Светы. Или когда папа чуть не попал в аварию. Я знала, что это будет правда. И я закричала маме «Вернись». Она повернулась ко мне, и в ее глазах были слезы, если бы мама не послушала, Артемка бы умер. Я знаю.
Зал ахнул. Кто-то всхлипнул. Даже судья вытерла глаза. Маша достала свой детский дневник. Потрепанный, в цветочках, с замочком. Открыла его.
- Я все записывала, — сказала она. - То, что бабушка говорила, потому что мне было страшно, и я хотела запомнить.
Она начала читать. Детским почерком, с ошибками, но каждое слово било как молот.
- Бабушка сказала, что мама глупая. Что она неправильно держит Артемку. Бабушка сказала, что Артемка скоро будет жить с ней. Всегда. Бабушка сказала, что меня отдадут в школу далеко от мамы. Что так лучше. Бабушка учила меня не рассказывать маме про наши секреты. Говорила, это наш секрет. - Маша закрыла дневник, посмотрела на судью, - но мама говорила, что плохие секреты надо рассказывать. И я рассказала. Все.
Людмила Петровна сидела белая, как полотно. Адвокат что-то шептал ей. Но она не слушала. Смотрела на Машу широко раскрытыми глазами.
- Спасибо, Маша, - сказала судья. - Ты очень смелая девочка.
Маша кивнула и вернулась ко мне. Я обняла ее, прижала к себе. Моя умница. Моя храбрая маленькая девочка.
Потом слово взял адвокат защиты. Он пытался представить Людмилу Петровну, как заботливую бабушку, которая просто перестаралась. Которая действительно хотела помочь, но запаниковала.
- Моя подзащитная всю жизнь посвятила детям, — говорил он. - Она любящая мать, любящая бабушка. То, что произошло трагическое недоразумение.
- Недоразумение? – перебил его прокурор. - У нас есть переписка, где она планирует забрать внуков. Дневник, где она пишет о своих намерениях. Поисковые запросы о синдроме внезапной детской смерти. Консультации с медсестрой о том, как инсценировать несчастный случай. Это не недоразумение. Это преднамеренное убийство.
Адвокат попытался продолжить, но прокурор был неумолим.
- Если бы мать ребенка не вернулась вовремя, мы бы сегодня слушали дело об убийстве. Не о покушении. Об убийстве младенца.
Зал загудел. Судья стукнула молотком. А потом дали слово самой Людмиле Петровне. Адвокат пытался ее остановить. Шептал ей «Не надо, это навредит делу». Но она оттолкнула его руку и встала. Посмотрела на зал. На меня. На Андрея. на Машу с Артемом. И заговорила.
- Я не сумасшедшая, - сказала она твердо. - Я отдавала себе отчет во всем, что делала. - Адвокат закрыл лицо руками. - Я имела право, - продолжала Людмила Петровна, и голос ее креп. - Право на своих внуков. Это моя кровь. Мое продолжение. - Она показала на меня пальцем. - Эта женщина разрушила мою семью.
- Людмила Петровна. - Попытался вмешаться адвокат.
Но она уже не слушала никого. Маска доброй бабушки слетела окончательно. Осталась только голая ненависть.
- Андрей был мой! — кричала она. - Я его родила. Я его вырастила. Двадцать восемь лет я посвятила ему всю себя. А потом появилась она. - Она смотрела на меня так, словно хотела убить взглядом. - Ты украла его. Превратила в чужого человека. Он был послушным, правильным, уважал мать. А ты? Ты настроила его против меня.
- Я любила вашего сына, — сказала я тихо. - И он выбрал меня сам.
- Он ошибся. - Людмила Петровна билась в клетке, как зверь. - И я хотела исправить его ошибку. Вернуть все, как было.
- Убив младенца? — спросил прокурор холодно.
Она замолчала. Тяжело дышала. Потом выдавила.
- Я не хотела его убивать.
- А что вы хотели?
- Я хотела. - Она сглотнула. - Чтобы он заболел. Серьезно заболел. Чтобы врачи сказали, что это из-за плохого ухода. Чтобы Андрей понял, что эта женщина не справляется. Что ему нужна помощь. Моя помощь.
Зал замер в ужасе.
- Вы хотели довести младенца до тяжелой болезни, медленно проговорил прокурор, чтобы обвинить в этом его мать.
- Я хотела спасти внуков. - Людмила уже не контролировала себя. - Спасти от нее. Она же плохая мать. Работает, устает, нервничает. А дети страдают.
- Дети не страдают, — сказал Андрей, встав. Голос у него дрожал. - Дети любимы. Дети счастливы. Страдали они только от вас.
Людмила повернулась к сыну.
- Андрюша. Сынок, ты же понимаешь, я хотела как лучше.
- Вы чуть не убили моего сына, - сказал он глухо. - Вашего внука. Шестимесячного ребенка.
- Но я же мать! - закричала она. - Я дала тебе жизнь. Я имею права.
- Вы больше не моя мать, - сказал Андрей твердо. - У вас нет прав. У вас не осталось ничего.
Он отвернулся, сел рядом со мной. Взял меня за руку, прижал к себе Машу. Людмила Петровна смотрела на него. На нас. На семью, которую она пыталась разрушить. И вдруг ее лицо исказилось. Она попыталась броситься к нам, но охранники схватили ее.
- Но я же любила вас! — кричала она, рыдая. - Я хотела лучшего. Для тебя. Для твоих детей.
- Вы хотели контроля, сказал прокурор. Не любви. Контроля.
Ее уводили, а она все кричала.
- Андрей. Сынок, скажи им. Я же хотела помочь.
Дверь закрылась за ней. Крики стихли. Зал молчал. А потом к судье подошла Маша. Сама, без моего разрешения. Посмотрела туда, где только что стояла Людмила Петровна. И тихо, но так, чтобы все слышали, сказала.
- Я же, говорила маме. Я все видела. Что бабушка неправильная. Что она хочет сделать плохо. Она повернулась к залу, вы плохая бабушка. И я всегда это знала.
Этот детский голос прозвучал как приговор. Судья удалилась на совещание. Мы ждали два часа. Артем спал у меня на руках. Маша сидела рядом, прижавшись к Андрею. Коля принес нам кофе, воды.
- Как думаешь, что решат? – спросил Андрей тихо.
- Надеюсь, что справедливо, – ответила я.
Когда судья вернулась, в зале воцарилась тишина. Людмилу Петровну ввели обратно. Она уже не кричала. Сидела тихо, пустыми глазами глядя в стену. Судья зачитала приговор.
- Людмила Петровна Соколова признается виновной в покушении на убийство несовершеннолетнего, не достигшего возраста одного года. - Зал ахнул. - Преступление совершено с особой жестокостью, с использованием беспомощного состояния жертвы. С предварительным планированием. - Судья подняла глаза на Людмилу, - кроме того, установлено психологическое насилие над другим несовершеннолетним внучкой Марией, которой обвиняемая внушала страх, манипулировала и пыталась настроить против матери. - Маша прижалась ко мне теснее. - Суд приговаривает Людмилу Петровну Соколову к 14 годам лишения свободы колонии строгого режима. - Людмила даже не дрогнула. Сидела как каменная. - Кроме того, продолжила судья, обвиняемая обязана выплатить компенсацию на лечение и моральный ущерб в размере 2 миллионов рублей. После освобождения пожизненный запрет на приближение к семье на расстояние менее 500 метров. Принудительное психиатрическое наблюдение в период отбывания наказания и после освобождения. - Она стукнула молотком, приговор окончательный.
Зал взорвался аплодисментами. Редкий случай для суда, но люди не сдержались. Журналисты бросились к выходу строчить новости. Соседи обнимали друг друга. А я просто сидела и плакала. От облегчения. От того, что все кончилось. От того, что правосудие свершилось. Коля обнял меня и Машу. Андрей целовал Артема в макушку. Мы стояли так... Семья, пережившая кошмар и выжившая. Людмилу Петровну уводили. Она обернулась на пороге, в последний раз посмотрела на Андрея. В глазах ее было что-то потерянное, опустошенное.
- Я же... – прошептала она. - Я же любила.
Но никто не ответил. Дверь закрылась. После суда мы поехали домой. Всей семьей я, Андрей, дети, Коля. Молчали всю дорогу. Слишком много всего произошло, чтобы найти слова. Дома Маша сразу побежала к своим игрушкам. Андрей уложил Артема в кроватку, сын устал, спал крепко. Коля заварил чай. Мы сидели на кухне втроем, я, муж и брат. Пили чай и молчали.
- Она получила, что заслужила, - сказал наконец Коля.
- 14 лет, повторил Андрей тихо. 14 лет за то, что хотела убить собственного внука.
- Мало, - я сжала чашку. - За то, что она сделала мало.
- Ей 62, - заметил Коля. - Выйдет в 76. Если доживет.
Мы помолчали. Потом Андрей спросил.
- Ты думаешь, она действительно считала, что права?
- Знаю, что считала, - ответила я. - Ты же слышал, что она говорила в суде. Для нее любовь – это владение. Контроль. Она не умеет любить по-другому.
- Моя мать чудовище, — сказал он ровно. - Я должен был увидеть это раньше.
- Ты любил ее, - я взяла его руку в свою. - Это нормально — любить родителей и не видеть их темную сторону.
- Из-за моей любви чуть не погиб наш сын.
- Из-за ее ненависти, - поправил Коля. - Не путай. Не бери на себя чужую вину.
Андрей кивнул, но я видела, что он все равно винит себя. И будет винить еще долго. Через неделю мы решили переехать. В другой город, подальше от воспоминаний. Подальше от дома, где все это произошло. Начать заново. Андрей нашел работу в другом городе хорошую, с меньшим количеством командировок. Я открыла маленький интернет-магазин детской одежды, который можно было везти из дома. Коля переехал вслед за нами, снял квартиру в соседнем доме.
- Кто-то должен следить, чтобы вы не натворили глупостей, - объяснил он с усмешкой.
Но я знала правду. Он хотел быть рядом. Защищать нас. И я была благодарна за это. Новая квартира была светлая, просторная. С большими окнами, через которые лился солнечный свет. Маша выбрала себе комнату с видом на парк. Артему обустроили детскую, в нежных зеленых тонах. Я специально выбросила все вещи, которые покупала или дарила Людмила Петровна. Одежду, игрушки, посуду. Все. Не хотела ничего, что напоминало бы о ней. Андрей не возражал.
Артему исполнился год. Он учился ходить, падал, смеялся. Отставание в развитии было, но небольшое. Врачи говорили, что к трем годам он почти догонит сверстников. Почти. Маша пошла в новый детский сад. У нее появились друзья. Она все еще иногда говорила о своих снах-предчувствиях. Мы прислушивались. Всегда. И она ни разу не ошиблась. Я водила ее к психологу. Хотела убедиться, что ребенок справляется с травмой. Психолог сказала, что Маша удивительно устойчивая. Она понимает, что спасла брата, объяснила психолог. Это дает ей силы. Она гордится собой. И это правильно. Мы с Андреем тоже ходили к семейному терапевту. Разбирали отношения, залечивали раны. Учились доверять друг другу заново.
- Я должен был поверить тебе, — говорил он на сеансах. - Когда ты говорила, что моя мать ведет себя странно, что она подавляет тебя, что Маша ее боится.
- Ты любил свою мать, — отвечала я - не хотел видеть в ней монстра.
- Но я выбрал ее сторону. Не твою. Не нашей семьи.
- Теперь ты знаешь. Теперь ты другой.
И это была правда. Андрей изменился. Стал внимательнее, чувствительнее. Прислушивался к моим словам. Проводил больше времени с детьми. Превращался из послушного сына в настоящего отца и мужа. А где-то в колонии строгого режима отбывала наказание Людмила Петровна. Первое время она пыталась писать письма. Андрею, мне, даже детям. Письма приходили регулярно каждую неделю. Я их не читала. Сжигала, не распечатывая. Андрей прочел одно. Всего одно. Вернулся с почты бледный, швырнул письмо в мусорное ведро.
- Что там? – спросила я. - Она требует признать ее правоту, – сказал он глухо. - Пишет, что мы неблагодарные. Что она страдает из-за нас. Что все делала из любви, а мы ее предали. Она не изменилась. Нет. И не изменится.
После этого мы написали в колонию официальное заявление, просили прекратить пересылку писем. Нам не нужна связь с этим человеком. Письма перестали приходить. Через полгода после приговора Коля показал мне новостную заметку. Маленькую.В разделе происшествий. В женской колонии строгого режима, заключенная ЛПС, получила дополнительный срок за нападение на сокамерницу и неповиновение администрации. Коля пояснил.
- Она и там пыталась всех контролировать. Учила охранников, как работать. Сокамерниц, как жить. Таких там не любят.
- Мне жаль ее? – спросила я сама себя. - А тебе? – Я подумала, вспомнила синее лицо Артема. Его безвольное тело в моих руках. Страх в глазах Маши. - Нет, — ответила я твердо. - Не жаль.
- Каждый получает то, что заслужил, — сказал Коля.
- Да, получает.
Прошел год с момента суда. Артему было уже полтора года. Он бегал по квартире, смеялся, играл с сестрой. Развивался почти как обычный ребенок с небольшим отставанием, но врачи были оптимистичны. Маша ходила в первый класс. Училась хорошо, росла умной и чуткой девочкой. Она все так же иногда предсказывала вещи мелкие, бытовые. Мы не пугались этого больше. Приняли как часть ее личности. Она защищала братика как львица. Если он падал, она первая бежала к нему. Если кто-то из детей на площадке обижал его, она вставала между ними стеной.
- Я обещала, — говорила она мне. - Я обещала защищать Артемку всегда.
И она держала слово. Андрей стал другим человеком. Он научился говорить «нет», ставить границы, не позволять никому манипулировать собой, в том числе другим родственникам, которые иногда пытались вмешаться в нашу жизнь.
- У нас своя семья, — говорил он твердо. - И только мы решаем, как жить.
Я гордилась им. Мы с Колей стали еще ближе. Он был не просто братом, он был опорой, защитником, другом. Приходил каждое воскресенье на обед. Играл с детьми. Помогал по дому.
- Ты же понимаешь, что нам не нужна твоя помощь? - Говорила я ему как-то. Мы справляемся.
- Знаю, — улыбался он. - Но мне нравится быть частью вашей жизни.
- Ты и есть часть. Самое важное. А я… Я научилась прислушиваться. К детям. К своему сердцу. К тихим голосам, которые предупреждают об опасности. Маша научила меня этому. Моя пятилетняя дочь, которая видела то, чего не видели взрослые. Которая чувствовала опасность. Которая спасла своего брата.
Однажды воскресным утром мы сидели на кухне всей семьей. Я готовила завтрак, Андрей кормил Артема кашей, Маша рисовала.
- Смотрите, — позвала она. - Я нарисовала нашу семью. На рисунке были мы все мама, папа, Маша, Артемка, дядя Коля. Все держались за руки. Все улыбались. Это наша правильная семья, — объяснила Маша. - Теперь она такая, как надо.
Я подошла, обняла дочку
- Спасибо тебе, солнышко.
- За что, мам?
- За то, что ты такая умная. За то, что ты почувствовала опасность. За то, что ты спасла Артемку.
Маша улыбнулась, я же обещала защищать его. Всегда. Она подошла к братику, поцеловала его в щечку. Артем захохотал, потянул к ней ручки.
- Мама, — сказал он неожиданно.
Первое слово. Мы замерли. Потом я расплакалась от счастья. Андрей обнял меня. Маша захлопала в ладоши.
- Молодец, Темочка! — радовалась она. - Еще скажи.
- Мама, — повторил Артем и засмеялся.
В этот момент я поняла, мы выжили. Прошли через ад, но выжили. Стали сильнее. Стали настоящей семьей. Людмила Петровна хотела разрушить нас. Хотела забрать детей, разделить семью, построить свой идеальный мир, где она контролирует все и всех. Но она не учла одного. Материнская любовь сильнее манипуляций. Детская интуиция — сильнее обмана. Семья, основанная на доверии и любви, сильнее любой ненависти. И где-то далеко, за решеткой, женщина, которая считала себя идеальной матерью и бабушкой, узнавала, что контроль – это не любовь. Овладение – это не забота. Но это уже не наша история. Наша история о том, как маленькая девочка с большим сердцем спасла своего братика. Как семья выстояла против зла, как любовь победила ненависть. Иногда дети видят то, что взрослые не замечают. Иногда их голос – единственная защита от беды. Моя пятилетняя дочь оказалась мудрее и смелее всех взрослых вокруг. 19 Она спасла своего брата. Она спасла нашу семью. И я никогда, никогда больше не усомнюсь в ее словах. В ее чувствах. В ее удивительной способности видеть правду там, где другие видят только привычное. Артем растет. Скоро ему два года. Он смеется, бегает, играет. Да, развивается чуть медленнее других детей.
Да, нам приходится чаще ходить к врачам. Но он жив. Он счастлив. Он любим. Маша взрослеет. Она по-прежнему видит свои сны, чувствует опасности. Но теперь мы прислушиваемся. Всегда. Андрей учится быть настоящим отцом, а не послушным сыном. Он поставил свою семью на первое место. И я люблю его за это еще сильнее. А я? Я учусь прислушиваться. К своим детям. К своему сердцу. К тем тихим голосам, которые предупреждают об опасности. Потому что дети видят. Дети знают. Дети чувствуют. И иногда их голос – это все, что стоит между бедой и спасением.
Однажды, года через три после суда, нам позвонили из колонии. Сказали, что Людмила Петровна тяжело больна. Просила о встрече с сыном. Андрей долго молчал, держа трубку.
- Что ответить? - Спросили его.
- Нет, - сказал он твердо. - Передайте ей нет.
Он положил трубку и обнял меня.
- У меня есть семья. Настоящая. И я не позволю никому и ничему ее разрушить. Никогда.
Это был его окончательный выбор. Он выбрал нас. Своих детей. Свою жизнь. А не тюрьму прошлого и больную любовь матери, которая чуть не убила его сына. Людмила Петровна умерла в колонии через пять лет после приговора. Нам прислали официальное извещение. Спросили, будем ли забирать тело. Андрей ответил односложно «нет». Мы не поехали на похороны, не отправили цветов, не почтили память минутой молчания. Потому что для нас она умерла в тот день, когда попыталась убить Артема. В тот день, когда встала над кроваткой с подушкой в руках. В тот день, когда решила, что имеет право владеть чужими жизнями. Она сделала свой выбор. Мы сделали свой. И наша семья продолжает жить. Любить. Расти.
Артем скоро пойдет в детский сад. Маша в пятый класс. Андрей получил повышение на работе. Мой интернет-магазин расширяется. Коля собирается жениться, познакомился с прекрасной женщиной. Жизнь продолжается. А где-то на кладбище при колонии, на безымянной могиле, лежит табличка с номером. Без имени. Без цветов. Без памяти. Потому что настоящая любовь не разрушает. Не контролирует. Не владеет. Настоящая любовь освобождает, защищает, дает крылья. И мы научились любить правильно. Благодаря маленькой девочке, которая услышала голос беды и успела предупредить. Благодаря материнскому инстинкту, который заставил меня развернуть машину и вернуться домой. Благодаря брату, который приехал, не задавая вопросов. Благодаря мужу, который нашел в себе силы выбрать правду, а не удобную ложь.
Мы выжили. Мы победили. И это наша история. История о том, что зло наказуемо. Что добро побеждает. Что семья — это не кровь, а любовь и доверие. И что иногда пятилетний ребенок может быть мудрее всех взрослых вместе взятых. Потому что дети видят сердцем. А сердце не обманешь.