Наша жизнь как река – то плавно течёт, то вдруг швыряет тебя на жёсткие пороги. Вот и у меня так — казалось, всё устаканилось, наладилось, а тут раз, и снова бурлит, захлёстывая с головой.
Нашему сыну уже 27. Он женат, а его четырёхлетний сынок бегает по квартире — наше маленькое счастье. Помню, как долго он был у нас единственным ребёнком в семье. Мы мыкались по съёмным углам, потом перебрались к моей маме. А после смерти сестры жизнь сделала крутой поворот. Мама продала квартиру, купила себе скромную однушку, а остаток денег отдала нам. Мы добавили свои накопления, родители мужа помогли деньгами и вот, наконец, своя трёшка неподалёку от мамы.
Как раз тогда я узнала, что жду второго ребёнка. Потом родилась дочка, а следом и младший сын. А дальше новый виток: мужа переводят на объект, дают служебную квартиру. Двушка, правда, но в трёх часах езды от нашего гнезда. Зарплата хорошая, решили — едем. Младшие растут уже тут, а старший остался в нашей квартире.
Я сразу сказала ему: как только контракт закончится мы вернёмся. Одну комнату оставили за собой: диван, веши, двухэтажная кровать. Раз в месяц, а то и реже, приезжаем всей семьёй — навестить молодых, маму и внука. У мамы-то всем разом не разместиться.
И вот недавний звонок.
— Сынок, — говорю, — на Новый год мы вас беспокоить не будем, отмечайте своей компанией. А второго числа приедем — поздравим вас, маму, да на пару дней останемся. Пятого мужу на работу.
Он замялся, замяукал что-то невнятное. Я насторожилась, но не придала значения, а через час звонит невестка.
— Здравствуйте, — голос ровный. — К нам приезжают моя мама и сестра с мужем и ребёнком. Нам нужно их где-то разместить.
Моё сердце ёкнуло, но я постаралась сохранить спокойствие:
— Ничего страшного, разместимся как-нибудь.
И тут она выдаёт так спокойно, будто обсуждает погоду:
— Мы вас принять не сможем. Сестра с мужем и ребёнком будут в вашей комнате, а мою маму положим в детской, с внуком. Билеты на поезд у них уже куплены, отменить нельзя.
Мой мир будто перевернулся. Кровь прилила к лицу, а в ушах застучало.
— Ты… ты не попутала чего? — мой голос дрогнул, но я собрала волю в кулак. — Это наша квартира. А комната — вообще-то закрыта для тебя. Там наши личные вещи. Я не хочу, чтобы там кто-то шарился и тем более ночевал.
Последовала пауза — долгая и тягучая, как смола, а потом — взрыв. Слова летели, как острые осколки: обидные, резкие, беспощадные. Мы ругались, и с каждым словом пропасть между нами становилась всё шире.
В конце концов я сказала ей:
— Можете съехать на другую квартиру, раз что-то не устраивает?
— Съедем после Нового года, — огрызнулась она.
После разговора я долго сидела, уставившись в стену. В голове сплошной кавардак. Мама ждёт в гости, а мне уже не хочется никуда ехать, не хочется видеть невестку, вспоминать её слова, её тон.
Да и раньше-то я её еле терпела. Грязнуля, мятые шторы висят годами, аж цвет поменяли, а ей хоть бы хны. Ковры? Да они уже сами по себе живут отдельной жизнью. Диван — кошка его сильно разодрала, так и стоит, как памятник небрежности.
— Почему не меняете? Почему мебель себе новую не купите? — спрашивала я.
— Ничего тут моего нет, — отвечала она с наглой усмешкой. — Поэтому и делать ничего не буду.
А ещё она грубая и некрасивая, а сын сам уже не рад, что с ней сошёлся, но он очень любит ребёнка. Ему жалко её выкинуть на улицу. У неё ничего нет за душоц, да и у него, по сути, тоже.
«Какой ты дурак, — говорю ему. — Как тебя угораздило жениться на такой?»
А он молчит. Только взгляд пвпол и бормочет что-то непонятное.
Наверное, придётся ехать одним днём — поздравить маму, а вечером назад. Только вот как смотреть в глаза сыну? Как не высказать всё, что накипело невестке?
###
На следующий день я всё‑таки набрала мамин номер. Сердце колотилось, будто перед экзаменом: с одной стороны, хотелось услышать её голос, с другой — боялась, что она уже в курсе всей этой истории и начнёт меня укорять за резкость.
— Мам, привет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как ты?
— Да нормально, доченька, — ответила она привычно бодрым тоном, но я уловила в нём едва заметную усталость. — А ты как? Когда приедешь? Я уже ёлочку поставила, жду вас всех…
Я сглотнула. Как бы аккуратно подвести к теме?
— Мам, а ты… ты случайно не говорила с невесткой в последнее время? Ну, про Новый год?
Пауза. Долгая, тревожная.
— Говорила, — наконец призналась она. — Она мне сказала, что к ним родня приезжает. Про вас ничего не сказала, только что «будут гости». Я подумала, вы все вместе отпразднуете…
— Не получится, мам, — выдохнула я. — Они нас не ждут. Вернее, ждут, но не в той комнате, которую мы оставили за собой. Там теперь будут спать её сестра с мужем и ребёнком.
Мама замолчала. Я слышала, как она тяжело вздохнула.
— Доченька, — сказала она тихо, — ты уж не горячись. Может, они не подумали, как это выглядит со стороны? Молодые, неопытные…
— Неопытные?! — вырвалось у меня. — Мам, они уже четвёртый год живут в нашей квартире! И за всё это время ни разу не стирали шторы, не чистили ковры, а диван в пятнах и разодран, так и стоит. А она говорит: «Ничего тут моего нет, поэтому делать ничего не буду».
— Ну, может, ей неловко просить помось им… — попыталась смягчить мама.
— Неловко?! — я чуть не закричала. — А в нашу комнату гостей заселять — не неловко? А мне в лицо сказать, что нас там не ждут — не неловко?!
Мама снова вздохнула. На этот раз — протяжно, как будто вся тяжесть мира легла на её плечи.
— Доченька, я понимаю, что тебе больно. Но подумай о сыне и о внуке. Они ведь ни в чём не виноваты. Может, попробовать поговорить спокойно? Объяснить, что это ваша квартира, ваши вещи, ваши правила…
— Спокойно?! — я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в голосе. — После того, как она мне это заявила? Как будто я просительница, которая должна умолять о месте под крышей!
— Ты просто устала, — мягко сказала мама. — Отдохни. А потом, может, и разговор сложится. Главное — не рви связи. Семья она как стекло – если треснет, то уже не будет прежней.
Я молчала. В горле стоял ком. Хотелось сказать: «А разве она уже не треснула?», но сдержалась.
— Ладно, мам, — прошептала я. — Я подумаю. Просто… просто мне очень обидно. И за тебя, и за себя, и за то, что сын живёт в этом хаосе.
— Всё наладится, — сказала мама, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Ты только приезжай. Хоть на день. Я так жду…
— Приеду, — пообещала я. — Обязательно приеду.
Я положила трубку и уставилась в окно. За стеклом кружились снежинки — такие чистые, лёгкие, будто смеялись над моими проблемами. А в голове крутился калейдоскоп образов: сын, который не может решиться на серьёзный разговор с женой; внук, который растёт среди беспорядка; невестка, которая смотрит на всё это с равнодушным лицом; мама, которая пытается всех примирить…
А я посередине, как мост, который вот‑вот рухнет под тяжестью чужих ошибок.
###
Я взяла телефон и набрала сообщение сыну — коротко, без эмоций, будто боялась, что слова взорвутся прямо в телефоне:
«Сынок, мне нужно с тобой поговорить наедине. Можешь завтра, после работы?»
Ответ пришёл почти сразу — всего два слова: «Хорошо, мам». И этот лаконизм резанул по сердцу. Где его обычные «конечно», «без проблем», «что случилось»?
Весь следующий день я ходила как на иголках. Готовила чай, перебирала в голове фразы, отбрасывала, подбирала новые. Как начать? С чего? С обиды? С упрёка? С боли?
Он позвонил по видеосвязи через мессенджер MAX ровно в шесть — на экране у него был уставший вид, а взгляд рассеянный. Молчание повисло между нами, тяжёлое, как свинцовая туча перед грозой.
— Мам, — наконец произнёс он, — я знаю, о чём ты хочешь говорить.
— И?.. — я сжала чашку так, что пальцы побелели.
— Она… она не со зла, — сказал он тихо, глядя в стол. — Просто она… другая.
— Другая? — мой голос дрогнул. — Другая, это когда вкусы не совпадают, когда по‑разному убираешь или готовишь. А когда человек живёт в чужом доме и даже не пытается сделать его лучше — это не «другая», это равнодушная.
Он промолчал. Только плечи чуть опустились.
— Ты помнишь, как мы эту квартиру покупали? — продолжила я, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Как копили, как радовались, когда наконец въехали? А сейчас там пыль по углам, шторы в пятнах, диван… Ты хоть видишь, во что превратилась наша квартира?
— Вижу, — прошептал он. — Всё вижу.
— Тогда почему молчишь? Почему позволяешь ей так с нами обращаться?
Он поднял глаза — в них была такая тоска, что у меня перехватило дыхание.
— Потому что она мать моего сына, — сказал он глухо. — И я не знаю, как быть. Я люблю его и люблю тебя. Но и её я не могу просто взять и вычеркнуть.
В комнате стало тихо. Только тиканье часов отбивало секунды, будто отсчитывало время, которое мы теряем в этом бессмысленном молчании.
— А ты сам счастлив с ней? — спросила я наконец. — Правда счастлив?
Он закрыл лицо руками и в этом жесте было столько безысходности, что мне захотелось обнять его, прижать к себе, как в детстве, когда он падал, разбивал коленки и плакал. Но сейчас раны были глубже — не на коже, а в душе.
— Не знаю, мам, — признался он. — Иногда думаю: а правильно ли я всё сделал? Но потом вижу сына и понимаю, что назад пути нет.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала я тихо. — Не то, что она не убирает домп и не то, что не уважает наш дом, а то, что ты перестал верить в себя. Ты стал тенью, сынок. Тенью её равнодушия, её безразличия.
Он вздрогнул.
— Я просто не хочу никого терять, — прошептал он.
— А ты уже теряешь, — ответила я. — Теряешь себя. И если так пойдёт дальше — потеряешь и нас.
За окном зажглись фонари. Сумерки сгущались, превращая окна в чёрные зеркала.
— Подумай, — сказала я, вставая. — Просто подумай. Не за неё, не за меня, а за себя и своего сына. За то, каким ты хочешь видеть своё будущее.
Он кивнул, не поднимая глаз. Собрался повесить трубеу, но остановился и сказал:
— Мам, я… я постараюсь всё исправить. Но пока не знаю как.
— Начинай с малого, — ответила я. — С разговора. С честного разговора. С себя.
Когда он сбросил звонок, я опустилась на стул. В груди было пусто и холодно, но где‑то глубоко, под слоем обиды и разочарования, теплилась надежда. Слабая, как огонёк свечи на ветру.
###
Я долго смотрела на телефон, прежде чем решиться позвонить невесте. Пальцы дрожали, будто я собиралась нажать не на кнопку вызова, а на детонатор. Но отступать было некуда — нужно было попробовать ещё раз поговорить с ней. Не для неё, для сына и внука, для себя.
Невестка ответила почти сразу — голос у неё был ровный, без удивления:
— Да?
— Это я, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Хотела поговорить.
Пауза, долгая.
— О чём? - удивилась она.
Я сжала телефон крепче.
— О нас. О том, как мы будем жить дальше. Ты же понимаешь, что так продолжаться не может?
Она хмыкнула насмешливо.
— А как должно продолжаться? Вы приезжаете, командуете, указываете, что и где должно лежать…
— Мы не командуем, — перебила я, чувствуя, как внутри закипает гнев. — Мы хозяева этой квартиры и мы просто хотим, чтобы к нашему дому было уважение. Чтобы наши вещи не трогали, а наша комната оставалась нашей.
— А моя семья? — резко ответила она. — Они приехали ко мне, а не к вам!
Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох.
— Твоя семья — это твой муж и твой сын. А остальные – они гости. А гости должны уважать дом, в который их пригласили.
— Пригласили?! — её голос сорвался на крик. — Да вы нас сюда загнали! Сказали: «Живите, но помните — это наше!»
— Мы ничего не загоняли, — сказала я тихо. — Мы дали вам крышу над головой. Дали возможность растить ребёнка в нормальных условиях, а взамен просили только уважения.
Молчание. Тяжёлое, как свинцовое одеяло.
— Знаешь, что самое обидное? — продолжила я, уже не сдерживая дрожи в голосе. — Не вся вот эта грязь в квартире и даже не испорченный вашей кошкой наш диван, а то, что ты не видишь в этом проблемы. Тебе абсолютно всё равно и ты даже не пытаешься что-то изменить.
Она не ответила. Только шумно и презрительно выдохнула.
— Я не хочу с тобой ругаться, — сказала я уже мягче. — Я хочу, чтобы мы нашли общий язык ради моего сына и внука. Ради всех нас.
Тишина. Потом — едва слышно:
— А если я не хочу находить компромисс?
Эти слова ударили, как хлыст. Я замерла, не зная, что сказать.
— Понимаешь, — продолжила она уже твёрже, — мне удобно так, как есть. Я привыкла и менять ничего не собираюсь.
В трубке раздались гудки. Она повесила трубку.
Я опустила телефон на стол. В комнате было тихо, только часы тикали, отсчитывая секунды. Мне вдруг стало ясно: не будет никакого примирения и не будет честных разговоров. Не будет общих решений, так как для неё нет «нас». Есть только «я» и «моё».
Я подошла к окну. За стеклом кружился снег — такой же чистый и равнодушный, как в тот день, когда всё началось.
И что теперь делать? Ехать к маме на один день, как и планировала? Или всё‑таки попытаться собрать семью вместе, несмотря ни на что?
Но главное — как помочь сыну? Как вытащить его из этой трясины, где он тонет медленно, незаметно, день за днём?
Я достала телефон и написала сыну: «Сынок, давай встретимся завтра, мы будем у бабушки. Есть важное дело».
Потом добавила: «И возьми с собой сына. Хочу провести время с внуком».
Я перечитала, отправила сообщение и посмотрела на часы. Время шло, а я всё сидела, глядя на падающий снег, и думала: что дальше предпринять?
Эпилог
На следующий день мы приехали к моей маме, а потом встретились в парке с сыном и внуком, невестка не пришла. Сын привёл внука — тот бегал, смеялся, лепил снежки. Мы сидели на скамейке, пили горячий чай из термоса, а я смотрела на них — на своего сына и внука, и понимала: вот оно, главное. Вот ради чего стоит бороться.
— Мам, — вдруг сказал сын, глядя на сына, который пытался скатать огромный снежный ком, — я всё обдумал.
Я замерла.
— Я поговорю с ней, — продолжил он. — Честно. Если она не готова меняться — придётся что‑то решать. Для него. — Он кивнул на внука. — Чтобы он видел, как должны строиться отношения, как выглядит уважение и нормальная семья.
Я молча взяла его за руку. Тёплую, сильную. Такую же, как в детстве, когда он держался за меня, боясь потеряться в толпе.
Снег продолжал падать, укрывая землю белым покрывалом. Где‑то вдали звенели детские голоса, а мы сидели, держась за руки, и впервые за долгое врем.я я почувствовала, что надежда на лучшее есть. Семья — это не стены и не комнаты, это люди. И пока мы готовы говорить, слушать и бороться — всё ещё можно исправить.
Конец