Елена стояла перед огромным панорамным окном своей гостиной, глядя, как осенний дождь сечет ухоженный газон. В стекле отражалась не только непогода, но и безупречный интерьер: итальянская мебель, коллекционный фарфор и она сама — женщина в кашемировом платье цвета пепельной розы, с осанкой, которой позавидовала бы королева.
Десять лет назад у нее не было ни осанки, ни кашемира. Был только страх. Липкий, холодный страх сделать что-то не так, сказать лишнее слово, недостаточно низко наклонить голову.
— Елена Викторовна, кейтеринг прибыл. Распорядитесь насчет шампанского? — голос помощницы вырвал её из задумчивости.
— Да, Марина. «Вдову Клико» подавайте сразу. И проследите, чтобы в синей гостиной было прохладно. У моей свекрови… — Елена сделала едва заметную паузу, смакуя это слово, — …проблемы с давлением. Мы же не хотим, чтобы ей стало дурно?
Марина кивнула и исчезла. Елена усмехнулась. Десять лет назад Галина Петровна не жаловалась на давление. Тогда у нее было достаточно здоровья, чтобы кричать часами.
«Ты — пустое место, Лена. Деревенская лимита, присосавшаяся к моему сыну. Думаешь, родила ребенка и закрепилась? Внуков любят от любимых невесток, а от таких, как ты, терпят из жалости».
Эти слова звенели в ушах, как разбитое стекло. Елена помнила тот день. Ей было двадцать два. Она стояла в тесной кухне их «хрущевки», укачивая плачущую от коликов дочь, а Галина Петровна сидела за столом, демонстративно проверяя кастрюлю с супом на наличие жира. Суп был недостаточно хорош. Пеленки были недостаточно белыми. Сама Елена была недостаточно существующей.
Сергей тогда молчал. Он сидел в соседней комнате, уставившись в телевизор, делая вид, что оглох. Это молчание ранило сильнее криков матери.
Но сегодня Сергей будет другим. Сегодня он — муж владелицы крупнейшей логистической сети в регионе. Муж женщины, которая купила этот дом, этот антиквариат и даже машину, на которой его мама сейчас едет сюда праздновать юбилей невестки.
Внизу хлопнула тяжелая дубовая дверь. Голоса. Шуршание одежды. Началось.
Елена медленно спустилась по мраморной лестнице. Она двигалась плавно, каждый шаг был выверен. Внизу, в просторном холле, залитом светом хрустальной люстры, стояла Галина Петровна.
Она постарела. Властная полнота сменилась дряблостью, некогда яркие рыжие волосы теперь были благородного седого оттенка (оплаченного, кстати, Еленой), но глаза остались прежними — колючими, бегающими, оценивающими. Она жадно осматривала холл, словно калькулятор, подсчитывающий стоимость квадратного метра.
Рядом переминался с ноги на ногу Сергей. В дорогом костюме он выглядел презентабельно, но в плечах все еще читалась та самая сутулость виноватого мальчика.
— Леночка! — голос Галины Петровны взлетел на неестественно высокую ноту. — Боже мой, какая ты красавица!
Свекровь раскинула руки, изображая вселенский восторг, и двинулась к лестнице. Елена остановилась на последней ступеньке. Она не спустилась на пол, оставшись выше. Символически. Физически.
— Добрый вечер, Галина Петровна. Сергей, — кивнула она мужу.
— Ну что ты так официально? — Галина Петровна попыталась преодолеть последние сантиметры и обнять невестку, но Елена выставила вперед руку — жест, предлагающий пожать ладонь, а не обниматься. Свекровь на секунду опешила, но тут же натянула улыбку еще туже. — Мы так спешили! Я говорю Сереже: «Нельзя опаздывать, Леночка столько трудилась, такой праздник!»
Елена позволила коснуться своей руки сухими, холодными пальцами.
— Проходите в зал. Гости уже собираются.
— А где же Анечка? Где моя любимая внученька? — заворковала Галина, оглядываясь. — Я ей подарок привезла. Семейную реликвию!
Она похлопала по потертой бархатной коробочке в руках. Елена узнала её. Сердце пропустило удар, а затем забилось ровным, ледяным ритмом.
В этой коробочке лежали гранатовые серьги. Семь лет назад, когда Елене срочно нужны были деньги на операцию для отца, она унизилась и попросила у свекрови в долг. Галина Петровна тогда достала эту коробочку, открыла, показала серьги и захлопнула перед носом Елены.
«Продать хочешь? Или в ломбард снести? Это фамильное серебро, для достойных женщин. А твой отец… ну, что поделать, естественный отбор. Нечего было нищету плодить, если лечить не на что».
Отец умер через месяц. Елена не успела найти всю сумму.
И теперь эти серьги — подарок для Ани? Для «любимой внученьки», которую Галина Петровна не навещала три года, потому что «у неё мигрени от детского крика»?
— Аня у себя, — ровно сказала Елена. — У неё репетитор по китайскому. Она спустится позже.
— По китайскому? — брови свекрови поползли вверх. — Зачем перегружать ребенка? Девочке нужно учиться быть хозяйкой, матерью…
— Девочке нужно унаследовать мою империю, Галина Петровна, — мягко, но с металлическим звоном в голосе перебила Елена. — И управлять ею лучше, зная языки партнеров.
Сергей кашлянул, пытаясь разрядить обстановку:
— Мам, пойдем, там такие закуски… Лена заказала шеф-повара из Москвы.
Галина Петровна мгновенно переключилась.
— Ох, Леночка, ты всегда умела пустить пыль в глаза… то есть, организовать всё с размахом! Я всегда говорила Сереже: «Твоя жена далеко пойдет, у неё хватка бульдога».
— Вы называли меня дворнягой, — поправила Елена. Она сказала это тихо, с легкой полуулыбкой, будто вспоминая забавный анекдот.
Повисла тишина. Тягучая, плотная. Сергей побледнел. Галина Петровна замерла, её глаза сузились. На секунду маска «доброй бабушки» треснула, обнажив старую змеиную натуру, но тут же склеилась обратно.
— Ну что ты, милая, кто старое помянет… — она махнула рукой, будто отгоняя муху. — Я же любя. Воспитывала. Закаляла характер! И посмотри, какой ты стала! Это ведь и моя заслуга. Если бы я тебя не подстегивала, сидела бы ты до сих пор в бухгалтерии за копейки. Я из тебя человека сделала.
Елена посмотрела на неё с искренним любопытством. Это была новая тактика. Галина Петровна решила не отрицать прошлое, а присвоить себе успех жертвы. Переписать историю так, будто годы унижений были «курсом молодого бойца», а она — мудрым наставником.
Это было гениально. И отвратительно.
— Значит, ваша заслуга? — переспросила Елена.
— Конечно! — Галина Петровна осмелела, чувствуя, что скандала не будет. Она взяла Сергея под руку. — Мы семья, Леночка. Мы всегда были одной командой. Просто роли меняются. Раньше я учила, теперь ты… помогаешь. Кстати, я хотела поговорить. Дача совсем разваливается, а Сережа говорит, ты сейчас открываешь филиал в Сочи… Может, нам стоит присмотреть там домик? Для Анечки, конечно. Ей нужен морской воздух.
Елена почувствовала, как внутри закипает смех. Не истерический, а холодный, расчетливый смех хищника, который видит, как добыча сама лезет в капкан. Дача. Сочи. Домик у моря.
Они думали, что война закончилась, потому что Елена стала богатой. Они думали, что деньги стирают память. Что успех — это амнистия для палачей.
— Домик у моря — это прекрасно, — согласилась Елена, глядя прямо в глаза свекрови. — Мы обязательно обсудим это сегодня за ужином. При всех. Я как раз подготовила тост. О семье. И о памяти.
В глазах Галины Петровны мелькнуло беспокойство, но жадность победила инстинкт самосохранения.
— Чудесно, — просияла она. — Пойдем, Сережа. Я так горжусь нашей Леночкой.
Они прошли в зал. Елена осталась одна в холле. Она достала телефон и набрала сообщение начальнику своей службы безопасности:
«Папка "Архив 2018". Подготовьте видеофайл к трансляции на главном экране. По моему сигналу».
Поезд не просто ушел. Он возвращался, чтобы переехать тех, кто стоял на путях. Елена поправила бриллиантовую сережку и шагнула в зал, где её ждали гости, шампанское и месть, которую она готовила десять лет.
Ужин проходил в той самой «синей гостиной», где кондиционер, по распоряжению Елены, работал на полную мощность. Но Галина Петровна, казалось, не замечала холода. Ее грело другое — внимание.
За длинным столом, накрытым скатертью из ирландского льна, собралось двенадцать человек. Это были не просто друзья, а «нужные люди»: вице-мэр города, пара крупных инвесторов, владелица сети частных клиник. Элита, в которую Галина Петровна мечтала попасть всю жизнь, но могла лишь наблюдать за ней со страниц глянцевых журналов в очереди к стоматологу.
Теперь она сидела по правую руку от хозяйки дома, словно королева-мать.
— ...И я тогда говорю Сереже: «Сынок, ты должен верить в свою жену! Леночка у нас талантливая, ей просто нужна поддержка». И вот, смотрите, — Галина обвела рукой зал, едва не опрокинув бокал с «Шабли». — Кто был прав? Мама была права.
Вице-мэр, грузный мужчина с утомленным лицом, вежливо кивнул, отправляя в рот кусок фуа-гра.
— Поддержка семьи — это фундамент бизнеса, — дежурно произнес он.
— Именно! — воодушевилась свекровь. — Я ведь помню, как Леночка начинала. Ночами не спала, чертила свои схемы, планы... А я с Анечкой сидела. Пеленки, кашки, прогулки... Всё на мне было. Лена ведь молодая была, неопытная, ветер в голове, а тыл нужно было прикрывать. Я ей говорю: «Иди, работай, дочка, я всё возьму на себя».
Елена сидела во главе стола, держа спину идеально прямой. Она медленно вращала бокал за ножку, наблюдая, как золотистая жидкость омывает стенки.
— Неужели всё было именно так, Галина Петровна? — тихо спросила она. Голос был мягким, как бархат, но Сергей, сидевший напротив матери, вздрогнул и уронил вилку. Звон серебра о фарфор прозвучал как выстрел.
— Конечно, милая! — свекровь лучезарно улыбнулась, но в её глазах мелькнула тень настороженности. — Память — штука такая, детали стираются, но главное-то остается: мы были вместе. Семья!
В этот момент двери распахнулись, и в столовую вошла Аня.
Тринадцатилетняя девочка была копией матери — тот же упрямый подбородок, тот же внимательный, не по-детски серьезный взгляд. Она была одета в простые джинсы и худи, что резко контрастировало с вечерним дресс-кодом гостей, но в этом доме правила устанавливала не этикет, а характер.
— А вот и моя красавица! — Галина Петровна вскочила, раскинув руки. — Иди к бабушке, я так соскучилась!
Аня остановилась в паре метров, не делая попытки подойти.
— Здравствуй, бабушка. Привет, пап.
— Ну что ты как неродная? — Галина Петровна, не обращая внимания на холодок, шагнула к внучке и сунула ей в руки бархатную коробочку. — Открой скорее. Это фамильная драгоценность. Прабабушкины гранаты. Я берегла их для тебя.
Гости с интересом наблюдали за сценой. Трогательный момент передачи наследия. Идеальная картинка.
Аня открыла коробочку. Темно-красные камни тускло блеснули в свете люстры. Девочка подняла глаза на бабушку. В её взгляде не было благодарности — только спокойное, пугающее узнавание.
— Спасибо, — сказала Аня ровно. — Но я не могу их принять.
В зале повисла тишина. Улыбка Галины Петровны застыла, превратившись в гримасу.
— Почему? Это же золото, старинная работа...
— Потому что у меня от них уши будут болеть, — Аня закрыла коробочку и положила её на край стола. — Ты же сама говорила маме, когда я родилась. Что у меня «простецкие крестьянские уши», как у мамы, и на них благородные камни смотреться не будут. Только бижутерия с рынка.
Тишина стала звенящей. Вице-мэр поперхнулся водой. Сергей закрыл лицо рукой.
— Анечка, ты что такое выдумываешь... — пролепетала Галина Петровна, пятнами покрываясь красным румянцем. — Я никогда... Это детские фантазии...
— У Ани отличная память, — вмешалась Елена. Она жестом показала дочери, что та может идти. Аня кивнула и, развернувшись, вышла из зала так же независимо, как и вошла.
Елена обвела взглядом притихших гостей.
— Прошу прощения. Дети иногда бывают слишком... прямолинейны.
— Переходный возраст, — поспешно поддакнула Галина Петровна, возвращаясь на свое место. Она залпом осушила бокал. — Придумывают всякое, чтобы привлечь внимание. Мы-то знаем правду, Сережа?
Сергей поднял на неё мутный взгляд, но промолчал.
— Кстати, о правде, — Елена постучала десертной ложечкой по бокалу. Тонкий звон заставил всех замолчать. — Галина Петровна так красочно рассказывала о том, как поддерживала мой стартап... Мне кажется, этот тост должен быть за неё. За ту цену, которую она заплатила, чтобы я стала тем, кто я есть.
Свекровь расслабилась. Кризис миновал. Невестка сглаживает углы. Значит, дом в Сочи все-таки будет.
— Ох, Леночка, ну не стоит... Хотя, конечно, приятно, что ты ценишь.
— Я ценю каждый урок, — продолжила Елена, поднимаясь. — Вы говорили, что сидели с Аней, пока я работала. Что дали мне возможность встать на ноги. Что мы — одна команда.
— Да, да! — кивала Галина, сияя.
— Но слова — это просто воздух, — Елена нажала кнопку на маленьком пульте, лежавшем рядом с салфеткой. — А в бизнесе я привыкла верить фактам. И архивам.
Стена за спиной Елены пришла в движение. Огромная панель, замаскированная под картину, отъехала в сторону, открывая черный экран плазмы диагональю в сто дюймов.
— Что это? — нервно хихикнула Галина Петровна. — Слайд-шоу? Наши старые фото?
— Почти, — улыбнулась Елена. — Это 2018 год. Тот самый, переломный. Когда я запускала первый логистический центр, а папа ложился на операцию. Вы ведь помните тот год?
— Конечно... Тяжелое время, мы все так переживали...
— Давайте посмотрим.
Экран вспыхнул. Качество картинки было зернистым, звук — с легким шипением, но голоса были узнаваемы мгновенно.
Это была кухня той самой старой квартиры. Дата в углу экрана: 14.10.2018.
В кадре была Галина Петровна. Она сидела за кухонным столом, держа у уха телефон, и курила тонкую сигарету, стряхивая пепел в детскую тарелочку с нарисованным мишкой.
— Да какая она бизнес-леди, Люда, не смеши меня! — голос с экрана звучал резко, визгливо, без той «бархатистости», которую она демонстрировала сегодня. — Очередная блажь. Набрала кредитов, дура. Я Сереже сказала: ни копейки ей не давай. Пусть обанкротится, тогда приползет и будет знать свое место. Баба должна борщ варить, а не фурами командовать.
В зале за столом кто-то ахнул. Галина Петровна вцепилась в скатерть, её лицо стало цвета побелки.
На экране Галина затянулась и продолжила:
— А отец её? Ой, не говори. Звонила, просила денег. «В долг», говорит. Я ей серьги показала, помнишь, те, с гранатами? Покрутила перед носом и спрятала. Ага, щас! Продаст ведь, чтобы старика своего вытянуть. А смысл? Ему всё равно помирать скоро, чего деньги переводить? Естественный отбор, Люда. Пусть подыхает, меньше проблем нам с квартирой будет.
На видео послышался детский плач из соседней комнаты — плакала маленькая Аня. Галина на экране даже не повернула головы.
— Ой, заткнись ты уже, отродье... Люда, подожди, эта мелкая орет. Лена, идиотка, уехала на переговоры, меня просила посидеть. «Посидеть» — это значит телевизор посмотреть, а не с соплями возиться. Пусть проорется, легкие крепче будут. Так вот, про дачу...
Экран погас.
В синей гостиной наступила тишина такой плотности, что казалось, если пошевелиться, воздух треснет. Слышно было только, как гудит процессор телевизора и как тяжело, с хрипом, дышит Галина Петровна.
Она не смотрела на гостей. Она смотрела на Сергея.
Сергей сидел, опустив голову так низко, что подбородком касался груди. Его уши пылали.
Вице-мэр аккуратно положил салфетку на стол и отодвинул тарелку.
— Елена Викторовна, — его голос прозвучал сухо. — Благодарю за ужин. Боюсь, мне пора. Возникли... неотложные дела.
Остальные гости зашевелились, как потревоженный муравейник. Никто не смотрел на Галину. Она внезапно стала невидимой, или, точнее, чем-то грязным, чего неприлично замечать в приличном обществе.
— Сережа... — прошептала Галина Петровна. Голос её дрожал. — Это монтаж... Это нейросети... Ты же знаешь сейчас технологии...
— Это была камера видеоняни, мама, — тихо сказал Сергей, не поднимая головы. — Лена поставила её тогда, потому что у Ани появлялись синяки. А ты говорила, что она сама падает. Я нашел запись через неделю.
Галина замерла.
— Ты... знал?
— Я знал, — Сергей поднял на мать глаза, полные слез и десятилетней ненависти к самому себе. — Я видел это видео в 2018 году. И я стер его с компьютера Лены. Я думал, что стер. Чтобы не было скандала. Чтобы сохранить семью.
Елена сделала глоток вина.
— У облачного хранилища есть замечательная функция, Сережа. Корзина очищается не сразу. А мои системные администраторы умеют восстанавливать даже то, что сгорело дотла.
Она встала. Теперь она возвышалась над столом, и в этот момент она казалась не просто женщиной, а стихией, которая долго копила силу.
— Галина Петровна, — обратилась Елена к свекрови, которая сжалась в комок, став визуально меньше раза в два. — Дом в Сочи отменяется. Но я не жестока. Я оплатила вам такси до вокзала. Эконом-класс, как вы любите говорить, «чтобы не баловать».
Елена перевела взгляд на мужа.
— А с тобой, дорогой, мы поговорим в кабинете. После того, как проводишь маму.
— Лена! — взвизгнула Галина Петровна, вскакивая. Маска упала окончательно. Лицо перекосило злобой. — Да как ты смеешь?! Я мать! Я жизнь положила! Ты, тварь неблагодарная, да ты сдохнешь со своими деньгами в одиночестве! Сережа, скажи ей! Ты мужик или тряпка?!
Сергей медленно встал. Он посмотрел на мать — впервые за много лет без страха, а с брезгливой усталостью.
— Пойдем, мама. Такси ждать не будет. За простой нынче дорого берут.
Тяжелые ворота сомкнулись за желтым автомобилем такси, отсекая прошлое от настоящего. Сергей стоял на крыльце еще минуту, глядя в темноту, где исчезли красные габаритные огни. Дождь усилился, мгновенно промочив его дорогой пиджак, но он, казалось, не чувствовал холода. Холод был внутри.
Когда он вернулся в дом, в холле было пусто. Гости разъехались с поспешностью людей, ставших свидетелями преступления. Официанты бесшумными тенями убирали со стола остатки катастрофы: недопитое вино, нетронутый десерт, ту самую бархатную коробочку с гранатами, которую забыли на краю стола, как улику.
— Елена Викторовна в кабинете, — тихо сообщила Марина, проходя мимо с подносом грязной посуды. — Она ждет вас.
Сергей кивнул и направился к дубовой двери в конце коридора. Каждый шаг давался с трудом, словно гравитация в этом доме работала только против него.
Он вошел без стука.
Елена сидела не за своим массивным письменным столом, а в глубоком кожаном кресле у камина. Огонь бросал на её лицо пляшущие тени, делая его похожим на строгую античную маску. В руке у неё был стакан с виски — напитком, который она терпеть не могла, но который сейчас казался единственно уместным.
— Уехала? — спросила она, не поворачивая головы.
— Да, — Сергей опустился на диван напротив. Он не решился сесть рядом. — Лена, я…
— Не надо, — она подняла руку, останавливая поток оправданий. — Не трать слова. Они тебе понадобятся для адвокатов.
Сергей вздрогнул.
— Адвокатов? Лен, ты серьезно? Из-за мамы? Я знаю, она перегнула палку, она… сложный человек. Но выгонять ее вот так, при всех… Это жестоко. Но я понимаю твои эмоции.
Елена медленно повернулась к нему. В её глазах не было ярости. Там было что-то гораздо страшнее — абсолютное, кристальное равнодушие.
— Ты правда думаешь, что дело в твоей матери? — спросила она тихо. — Галина Петровна — это стихийное бедствие. Как ураган или чума. Её нельзя судить по человеческим меркам, она просто разрушает всё, до чего дотягивается. Я не виню чуму за то, что она убивает.
Она сделала глоток и продолжила, глядя мужу прямо в зрачки:
— Я виню иммунитет, который не сработал. Я виню тебя, Сережа.
— Меня? — он искренне удивился, и это удивило Елену еще больше. Насколько же глубоко должна въестся слепота? — Я же был на твоей стороне! Я сегодня молчал, я не защищал её!
— Ты удалил видео, — отчеканила Елена.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.
— Это было семь лет назад! — взорвался Сергей, вскакивая. Он начал ходить по комнате, размахивая руками. — Да, я нашел запись! Да, я увидел, как она… как она говорила те вещи. И что я должен был сделать? Прийти к тебе, когда у тебя отец умирал? Добить тебя этим? Я хотел уберечь тебя! Я стер эту грязь, чтобы мы могли жить дальше. Чтобы у Ани была бабушка, а у нас — мир в семье. Я сделал это ради нас!
Елена поставила стакан на столик. Звук стекла о дерево прозвучал как точка в предложении.
— Ты сделал это ради себя, — сказала она спокойно. — Ты увидел, как твоя мать унижает твою жену, желает смерти твоему тестю и оскорбляет твою дочь. И твоей реакцией было не защитить нас, а уничтожить улики. Ты испугался не за мои нервы. Ты испугался, что если я увижу это видео, я заставлю тебя выбирать. А выбирать ты не умеешь. Ты хотел и мамочкин борщ, и статус мужа успешной женщины.
— Это неправда…
— Правда, Сережа. Ты — коллаборационист. Ты жил с врагом, который методично уничтожал мою самооценку, и подавал патроны. Твое молчание все эти годы было громче её криков.
Она наклонилась и взяла со стола плотную синюю папку.
— Знаешь, почему я терпела последние три года? Когда уже были деньги, когда уже можно было уйти? Я ждала, когда ты вырастешь. Я думала, может быть, успех сделает тебя сильнее. Но сегодня, когда Аня отказалась от сережек… Моя тринадцатилетняя дочь оказалась мужественнее своего сорокалетнего отца. Она смогла сказать «нет». А ты просто сидел и потел от страха.
Елена бросила папку на диван рядом с Сергеем.
— Это документы на развод. И брачный контракт, который мы переподписали два года назад. Помнишь? Когда я вводила тебя в состав совета директоров номинально.
Сергей посмотрел на папку, как на ядовитую змею.
— Ты выгоняешь меня? Как маму?
— Нет, не как маму. Я не дам тебе такси. Твоя машина в гараже. Квартира в центре, которую мы купили для сдачи в аренду, переписана на тебя — это мой прощальный подарок. Счета разделены. Твои карты заблокированы, но на личном счете достаточно средств, чтобы прожить год, не работая.
— Лена… — он рухнул на колени перед креслом, пытаясь взять её за руку. — Не делай этого. Мы столько прошли. Я люблю тебя. Я изменюсь. Я больше никогда не пущу маму на порог!
Елена отдернула руку. Брезгливость на её лице была едва уловимой, но Сергей её заметил. Это было больнее пощечины.
— Поезд ушел, Сережа, — повторила она фразу, которая крутилась у неё в голове весь вечер. — Ты любишь не меня. Ты любишь комфорт, который я создала. И ты любишь быть жертвой властной женщины — сначала матери, потом меня. Но мне не нужен раб. Мне нужен был партнер.
Она встала и подошла к окну.
— Уходи. Вещи соберут завтра и пришлют курьером.
— А Аня? — хрипло спросил он, поднимаясь с колен. — Ты запретишь мне видеть дочь?
— Аня сама решит, — не оборачиваясь, ответила Елена. — В отличие от тебя, я уважаю её выбор. Если она захочет тебя видеть — пожалуйста. Но боюсь, после сегодняшнего вечера тебе придется очень долго заслуживать её уважение. Гранатовые серьги не помогут.
Сергей постоял еще минуту, глядя на её прямую спину, обтянутую кашемиром. Он понял, что спорить бесполезно. Перед ним была не та девочка из «хрущевки», которая плакала от обиды на кухне. Перед ним была скала.
Он взял папку, молча вышел из кабинета и тихо прикрыл за собой дверь.
Через несколько минут Елена услышала, как отъезжает его машина. Только тогда она позволила плечам опуститься. Она выдохнула, и этот выдох унес с собой напряжение десяти лет.
Дверь снова скрипнула. На пороге стояла Аня. Она была уже в пижаме, босая, с растрепанными волосами.
— Он уехал? — спросила дочь.
— Да.
Аня прошла в комнату и села в то же кресло, где только что сидел её отец. Она поджала ноги под себя.
— Навсегда?
— Думаю, да, — Елена подошла к дочери и села на подлокотник, обняв её за плечи. — Тебе грустно?
Аня задумалась. Она покрутила браслет на тонком запястье.
— Немного. Но… Мам, знаешь, там, в столовой, когда ты включила видео… Мне стало легче. Я думала, что я какая-то неправильная, раз бабушка меня не любит. А оказалось, она просто злая. И папа… он просто слабый. Это не моя вина.
Елена поцеловала дочь в макушку, чувствуя, как щиплет в глазах.
— Нет, родная. Это никогда не было твоей виной.
— А мы справимся? — Аня подняла голову. — Вдвоем? Дом такой большой.
Елена улыбнулась. Впервые за вечер улыбка была настоящей, теплой, живой. Она оглядела свой кабинет, свои книги, свой камин. Вспомнила свой офис, свои склады, свои грузовики, бегущие по артериям страны.
Она вспомнила отца, который учил её не сдаваться. Она вспомнила себя двадцать лет назад — испуганную, но упрямую.
Она посмотрела на дочь — свое главное достижение, свою самую важную инвестицию.
— Мы не просто справимся, Аня, — сказала Елена, глядя, как за окном дождь сменяется чистым, умытым лунным светом. — Мы наконец-то начнем жить. Без оглядки, без страха и без чужих сценариев.
Она взяла телефон и набрала сообщение Марине:
«Завтра смените замки и коды сигнализации. И закажите путевки. На двоих. Мальдивы. Нам с дочерью нужно к океану».
Поезд ушел, увозя с собой токсичный багаж прошлого. А самолет в новую жизнь был уже готов к взлету.
