3. Архангелы — восьмой чин у Псевдо-Дионисия.
Если строго придерживаться буквы, то в Библии архангелом назван только Михаил. Все же прочие архангелы, а церковная традиция называет ещё, как минимум, восемь имён, таковыми не являются.
И хотя заслуг других архангелов никто не оспаривает, прерогативы отданы Михаилу. А что же прочие? Гавриил, как предвестник богоугодных событий, сообщает священнику Захарии о рождении Иоанна Крестителя, а Деве Марии в Назарете — о рождении Иисуса Христа; Рафаил, который за талант эскулапа, в книге Товита назван «Врачевание Божие», излечивает от боли Авраама после того, как праведный муж сделал себе обрезание. Дела вполне достойные. Но, зная эти заслуги, автор Библии, т.е. Господь, удостаивает чина архангела только одного из бесплотных духов. Михаил загадка. Его так и подмывает сравнить с камерленго, — кардиналом, который после смерти римского понтифика становится местоблюстителем престола, или регентом, до момента избрания нового папы.
И всё же, архангел Михаил не камерленго, поскольку служит живому Богу, наделившему его полномочиями, которые приличествовали бы Херувиму или Серафиму.
Не стану перечислять все подвиги Михаила. Но мимо одного нельзя пройти. Вот как описывает событие Иоанн Богослов в стихах 7-9, главе 12 книги «Откровения»: «И произошла война на Небе: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось им места на Небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною».
3.1 Архангелы в кино — «ангелы, сопровождающие лучиком света заблудившихся в темноте».
Во времена плёночного кино, билетёры, когда гас свет в зале и начинался сеанс, сопровождали припозднившихся к их местам с помощью ручных фонариков. Эту роль и выполняют ангелы-просветители в заоблачном кинотеатре.
Но что на экране? Каков репертуар? Как я уже говорил, всё, что положено перед камерой и попадает в «кадр» — бытие. Всё, что за кадром — Ничто́. Порой «тень» Автора попадает на плёнку. И, очертив контур этой тени, режиссёр проникается божественным замыслом.
Но вот фильм смонтирован, озвучен, и заряжен в лентопротяжный механизм кинопроектора. Окошко проекционной будки — граница мира чистых идей (ноуменов) и опыта (феноменов). Затесавшись в луч света, феномены поставляют уму явления. Сеанс — то, что «дано» и «взято». И что-то происходит с душой, когда мы веселимся, грустим и льём слёзы на «Малыше» Чаплина, «Похитителях велосипедов» Витторио Де Сика, «Семи самураях» Куросавы… Свет этих лент врачует. И душа, раздробленная, но надлежащим образом соединённая, подвергается остеосинтезу. Этот остеосинтез — МОЛИТВА. Кино как муэдзин, напоминающий мусульманам о намазе, обращает к Богу умы и сердца.
3.2 В молитве Бог и человек не знают заранее результата рандеву, поскольку вверяются и субстантивно и субъектно новому, неизвестному обоим, полаганию себя.
Как субстанция/монада, молитва существует суверенно и от человека, и от Бога. Молитвословие — terra nullius (ничья земля), оказавшись на которой, Дух Святой не детерминирует поступки верующего, низводя его прошение к формальной челобитной, по которой уже известен рескрипт. Но и человек, ступив на Terra Sancta, волен продолжить путь или вернуться. В молитве происходит обмен ипостасями, природами, их up-grade. Здесь Творец безболезненно умаляется, а тварь — возвышается. Но, даже у ничейной земли, есть демаркация и паспортный контроль, — речь о внутреннем послании, которое Господь, ещё до того, как мы формализовали своё обращение, распознаёт в ворохе наших религиозных чувств. Вера отворяет врата в молитву, безверие — их запирает. На территории молитвы не действуют прерогативы, вступая на неё, ты завязываешь отношения, но не навязываешь волю.
3.21 В молитве нет секунд, минут, часов. В молитве время структурировано не флуктуациями внутри вещества или волны, не их цикличностью, а живой речью, диалогом верующего с Богом.
Вместо времени Ньютона здесь царит безвременье. Будучи потенцией, которая не вызвана к жизни ни казуально, ни каузально, время молитвы следовало бы назвать «онтологическим», поскольку верховодит здесь не прошлое или будущее, а момент «теперь», который не есть дискретный фрагмент некоего потока. Онтологическое время и есть поток, замкнутый на себя. Моменту «теперь» Ничто́ не наступает на пятки, и Ничто́ не сверкает пятками, когда он настаёт. Здесь властвует досуг Господний, в который и вступает молящийся. Повторюсь, молитву не творят в пространстве-времени, во вселенной Эйнштейна-Минковского, во фракталах, торах или иных геометрических многообразиях. Понять это трудно, если ты не молишься. К тому же, если молитва есть обожение, т.е. мистическое слияние с Творцом, то произойти это никак не может посредством сущего, или посредством не-сущего.
Как же время молитвы становится «онтологическим»? Будучи вечным и бесконечным, Бог, — и совершается эта благодать именно в молитве Господней, — редуцирует и сегментирует своё бытие. Творец умаляется, чтобы тварь возвысилась. Но, встречаясь с глазу на глаз, Бог и человек не знают наперёд, во что выльется их встреча. А всё потому, что время молитвы нелинейно. Но оно и не-эпигенетично, поскольку не содержит зародыша пространственно-временных отношений, которыми время беременеет, чтобы выносить и изгнать плод.
3.211 Верно, что богослужебные «часы» (службы 1-го, 3-го, 6-го, 9-го часов, а также «стражи») относятся к чину молитвословий, которые читаются в Храме в точно установленное время. И также верно, что Молитва Господня в отличие от «часов» и «страж» не требует для себя ни времени, ни места.
И в самом деле, задача «часов» — напоминать о событиях Священной Истории. Часы/стражи призваны взбадривать дух, и отвечают за его неусыпное трезвление. Обычно в 1-м часе вспоминаются сцены изгнания из Рая Адама и Евы и суд над Иисусом Христом у Киафы; на 3-м — сошествие Св.Духа на апостолов; на 6-м — распятие Спасителя; а на 9-м — Его крестная смерть. «Часы» вырывают молящегося из цепких объятий повседневности. «Стражи» и вовсе похищают христиан из-под носа у бесов, неустанно/неусыпно нашёптывающих богомерзкие мысли. Умы этих зевак заселяют квартиранты из числа падших духов. Но если «часы/стражи» всё же зависят от времени Ньютона, «онтологическое время» молитвы ускоряется/замедляется, и даже трансформируется в вечность. Да и не только время: пространство души раздаётся, разносится, порой до масштаба Вселенной, — а что такое душа как ни вместилище Царствия Божьего, как ни местопребывание всех, когда-либо произнесённых молитв, всех, когда-либо совершённых подвигов благочестия.
3.212 Верно, что в Молитве Господней мир всё ещё не сотворён, а шестоднев совершается всякий раз, когда читается молитвенное правило, что молитва произносится обоюдно, что в молитве человек и Бог предстают разомкнутыми структурами с открытой (принципиально незавершённой) внутренней формой.
И в самом деле, Господь вправе продолжать творение человека, его души, но и человек вправе творить Царствие Небесное в своём сердце. И это взаимопорождение, этот Гексамерон (от греч. έξάμερον — «шесть дней»), молитва Господня совершает как в человеке, так и в Боге.
3.213 Верно, что в молитве нет персон, имён, судеб.
И хотя имяславцы и считали, что «Имя Бога есть Сам Бог/но Бог не есть имя», в молитве нет никаких предпосылок. Молитва беспредпосылочна, и это требование одинаково необходимо, как для человека, так и для Бога. Чтобы пройти через рамку металлоискателя вы оставляете в лотке всё, что звенит. Так и с молитвой — всё, что выдаёт в вас материальный объект, вашу принадлежность к субстанции, субстрату, субъекту, предикату — всё должно быть оставлено за рамкой.
3.214 В молитву не вступить, когда ты детерминирован. Молитва — индетерминизм.
3.215 Вступая в молитву, верный не знает — чего просит. И благодаря нестяжательству, вверению себя воле Господней, молитва сама изымает из тебя то, с чем ты пришёл.
Молитва — лестница, по которой Бог нисходит, а человек восходит. Прерванный грехом Богоначальный луч восстанавливается в молитве и образует непрерывное истечение, в результате чего и совершается апокатастасис (др.—греч. ἀπο—κατάστᾰσις — «восстановление») и перихоресис (др.—греч. περιχώρησις — «взаимопроникновение») Бога и Человека, их взаимный экстасис (от греч. ἔκστασις), — исступление, выведение Божественным действием разумной твари за пределы тварного.
3.216 Молитва — «брак» с Богом, но не морганатический, а по любви, «соитие», которое совершается во мраке, но соитие духовное, где мрак не «альков», а местопребывание Господне.
И в самом деле, «Облако и мрак окрест Его…» (Псалом 96:2); а в другом месте: «И стоял народ вдали; а Моисей вступил во мрак, где Бог» (Исход, 20, —21). Но прежде, чем сделать шаг в кромешную тьму, и Бог, и молящийся растождествляются, лишают себя идентичности, различия. Для этого следует оставить за рамкой металлоискателя всё: и сущность, и ипостаси, и природы, и имена. Освободившись от опосредующих их пут, человек и Бог соединяются в молитве субстантивно. Здесь и совершается синтез тварного и нетварного. Это ещё не теозис (обожение), но горячая вера, лишающая обоих опор на внутренние основание, на авторитет и власть, приносит свои первые плоды.
3.217 И человеку, и Богу, вступивших в молитвословие, дано побывать в теле «постороннего»: человеку — в нетварном (theosis), Богу — в тварном (incarnation).
И в самом деле, метаморфозы эти совершают не тварь и Творец, а молитва, ставшая, на какое-то время, субъектом их субстантивного единства.
3.218 В молитве и Бог и человек обмениваются нательными крестиками, — Господь возлагает на свои плечи «удел человеческий», человек — «удел Иисусов».
Выстояв литургию молитвы, её незримые часы, Бог и человек забирают обратно то, что добровольно и по любви оставили у порога «Мрака». Но забирают существенное. Отбив поклоны, богомольцы возвращаются в-себя, окрылённые молитвой и омытые светом истины. Человек и Бог восстанавливаются в природах, ипостасях, энергиях (др.—греч. ἀπο—κατάστᾰσις — «восстановление»), но восстанавливаются по-иному, с учётом опыта «бытия-во-мраке-Господнем». Мрак не следует путать с бытием, Ничто́, обоюдным. Мрак — свет, запертый в-себе. Мрак можно сравнить с чёрной дырой в космологии, из гравитационного плена которой не вырваться ни частице, ни волне.
Молитва не ходатайство, не жалоба, не иск, что с неизбежностью одного превратило бы в прокурора, другого — в подозреваемого, подследственного, подсудимого, осуждённого. Молитва не сделка, делающая одного патроном, другого — клиентом. Цель молитвы — прояснение и умиротворение.
3.219 Молящийся не требует: da mihi ultimum shirt (лат. Отдай последнюю рубаху), а предлагает: tolle omnia habeo (лат. Возьми всё, что у меня имеется).
Но как возможно, что, сдав на склад всё существенное, разукомплектовав себя, Бог и человек всё ещё держатся на плаву? Что служит залогом цельности, целостности, гимена Бога и человека, которые, не обладая субстратами, субъектами, предикатами, лишились и существенного своей сущности — природ. Самое время поговорить о Благодати Божьей или энергии, которая есть то единственное, что Творец оставляет за собой, ведь энергия не только питает молитву, но и подкрепляет молящихся.
Живя аристотелевскими представлениями об энергии (ενεργεια) и энтелехии (εντελεχεια), Василий Великий к свойствам Бога, которые познаваемы в отличие от Его сущности, причислял ενεργεια — действия Бога, проявление этих действий или энергий ⁹.
Такова доктрина исихазма. Не желая вступать в полемику с ошибочным (на мой взгляд) учением Григория Паламы о множественности энергий и познании Бога не по сущности, а по Его энергиям, я всё же не могу не сказать, что энергия и сущность суть одно, и не поддаются различению. Бог непознаваем ни в качестве буквы, ни в качестве сущности, субстанции, ипостаси, природы или энергии. Но есть аспект, который нельзя объяснить иначе, как чудом бого-данности/бого-взятия. Это чудо — МОЛИТВА.
3.220 В молитве человек не познаёт Бога, не уподобляется Ему по образу и подобию, а становится Им. Обожение (теозис) — точка встречи человеческого и божественного на Лестнице Иакова.
Здесь происходит не познание, а опознание Господа в-себе. Здесь Творец не приглашается как варяг на трон, а обнаруживается в существе человека, открывается им в-себе как Его априори, но прежде человек должен потесниться в-себе, выделить Богу всё, а себе — закуток. Но причастность здесь не реальная, а номинальная, поскольку все природы и ипостаси свои Бог оставил за пределами молитвы, чтобы не смущать верного. Но и Бог очеловечивается в молитве, познаёт себя в ипостаси человека, как когда-то Бог-Иисус познал себя в ипостаси Человека-Иисуса.
Молитва фундирует обоих. В молитве, став на фундамент «постороннего», каждый отстраивает свою идентичность заново. Восстановление учитывает событие «встречи». А, достигнув высшей точки молитвы, душа упирается умными очами в СВЕТ Невечерний. Какова же структура молитвословия как в-вечности-бытийствующего-Ничто́жащегося-человеко-бога?
Тело молитвы живоначально, т.е. знает зачатие, вынашивание и изгнание плода. Геном молитвы, при всём своеобразии моментов, продуцирует и репродуцирует один и тот же сюжет. Каковы же его перипетии?
1. Растождествление, которое есть:
а) non est hypostasis (лат. безипостасность), когда у порога «Мрака» Бог оставляет три Лица Пресвятой Троицы: своё Отцовство, Сыновство и Святой Дух, что неоплатоники называли Благом, Умом и Душой, а латиняне — substantia; а человек кладёт у двери молитвы: субъект; реrsоnа; личность; при условии, однако, что душа неприкосновенна, что на время молитвы её питают Божественные энергии, и если она и может быть изъята, то не иначе как при особых обстоятельствах — смерти во время молитвы;
б) namelessness (лат. безымянность), когда Бог оставляет у порога Имена.
При этом готовность к анонимности выдаёт в Творце высокий моральный дух, бесстрашие перед опасностью и стремление покинуть «крепость», где бы, — случись что, — он мог отсидеться. «Имя Господа — крепкая башня: убегает в неё праведник — и безопасен» (Книга Притч Соломона. 18:11). Но Бог выходит за ворота донжона, который есть Имя Господне. Бог выше имени. Бог не нуждается в именах.
Вспомним удивительную сцену богоборчества Иакова с Богом. «(24) И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари; (25) и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним. (26) И сказал ему: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня. (27) И сказал: как имя твоё? Он сказал: Иаков. (28) И сказал: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь. (29) Спросил и Иаков, говоря: скажи имя Твоё. И Он сказал: на что ты спрашиваешь о имени Моем? И благословил его там» (Бытие 32 глава, ст. 24—29).
Но видя, что человеку хочется знать имена Господни, Бог, скрепя сердце, произносит то, что, скорее всего, человек хотел бы услышать.
«Я есмь Сущий» (Исх. 3:14). Но абстракции и философемы режут слух, мутят рассудки, и Бог переходит на имена собственные: «Ягве (Иегова)» (Быт. 2:2, Исх. 34:6), а в Новом завете: Иисус Назорей (Мк. 10:47, Деян. 2:22), который, очевидно, вспомнил любовь Отца к любомудрию, отрекомендовался так: «Я есть Путь, Истина и Жизнь» (Ин. 14:6).
Но и человек, прежде чем скрестить руки на груди, вскинуть троеперстие для совершения крестного знамения, упасть, чтобы бить поклоны, оставляет своё имя у двери «Мрака».
2. Смерть ветхого и рождение нового человека (лат. mortem veteris et partum a novus homo), когда в молитве совлекаются с души одежды ветхие, бросаются как плевелы в огонь, а новую душу, обрезав пуповину (лат. funiculus umbilicalis) и послед (лат. placenta), Господь умащивает бальзамом Любви и Благодати, чтобы залечить раны и облегчить боль.
3. Новый синтез, когда всё, что оставлено у дверей молитвы, идентичность, от которой отказались (лат. rejectio priore identitatem), претерпевает метаморфоз и новый синтез (лат. novum synthesis).
Предположу, что у молитвословия есть своё сердце, глаза, позволяющие видеть молящегося насквозь. В молитве мир созерцается «умными очами», и оптика этого пристального всматривания не монокулярная, как в телескопе или в микроскопе, не бинокулярная, как в обоих глазах человека, а тринокулярная, т.е. образуется суммой всех точек зрения, всех линз и диоптрий. Только в таком соглядатайстве Бога, человека и молитвы Господней, мир предстаёт тем, что он суть, — очищенным от искажений, дифракций и аберраций. Как тут не вспомнить слова апостола Павла из его Первого послания к коринфянам: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1 Кор. 13:12)
Таким образом, ангелы, сопровождающие лучиком света заблудившихся в темноте, рассаживают публику по стратам, к которым принадлежат их выпестованные или не-выпестованные умы и сердца. С этих мест они созерцают/усматривают феномены.
Молитва — бытие в свете, доставляющем душу в горний чертог. Выходя из зала, когда ещё ползут титры на экране, публика всё ещё связана пуповиной с фильмом. И только спустя время зрители догадываются, что присутствовали на священнодействии. И в самом деле, молитва — то светозарное, светокровное, что светославит и светотворит. Молитва — сонмищнокрыла.
Но не стоит впадать в прекраснодушие. В молитве присутствует и мир. Как неразумная, бессловесная тварь, он не может просить за себя, и стоит в сторонке, во мраке, как молчаливый укор. Мир ждёт. Он хочет услышать наше ходатайство о нём.