Глава 1
Марина как раз собиралась налить себе горячего чая, когда зазвонил телефон, и на экране высветилось имя старшей сестры — то самое имя, которое всегда несло за собой немного тревоги, немного забот и неизменное чувство, что сейчас ей снова что-то нужно, и отказаться будет невозможно.
— Мариночка, пожалуйста, зайди в клинику «Медь», это тебе по пути, — без приветствия, попросила сестра своим слегка уставшим, но уверенным голосом. — Ведь ты пойдешь Ивонку забирать из школы?
— Пойду, — отозвалась Марина, чувствуя, как просьба уже мягко укутывает ее плечи, будто теплый, но тяжелый платок.
— Ну вот, а эта клиника…
— Я знаю эту клинику, — перебила Марина, подойдя к окну и глядя на улицу, где резкий зимний ветер трепал вывески на магазинах. — Мы хролходим мимо нее каждый день по четыре раза.
— Ну вот там мне денежку должны передать, — продолжала сестра, будто не заметив того, что Марина ее перебила, и не совсем приветливым голосом: — А я же болею, ты же знаешь… Забери, пожалуйста. А десятого ты же придешь ко мне?
Марина в этот момент словно споткнулась о собственную память: десятого… конечно, десятого — день рождения, тот самый, который всегда для сестры важнее всех других дат, даже важнее Нового года.
— Да, конечно, — сказала она, как будто другой ответ и не мог существовать.
— Ну вот и принесешь, — проворковала Инна, и в этой легкости чувствовалось старое, почти детское доверие, которое Марина почему-то никогда не умела отвергать.
Она еще долго стояла у окна с телефоном в руке, наблюдая, как по серому асфальту катится снежная пудра, и думала, что некоторые просьбы звучат так просто, а тянут за собой целую вереницу чувств, воспоминаний и обязательств, которые невозможно не выполнить — потому что это семья, а от семьи не отворачиваются, даже когда очень хочется хотя бы на минуту побыть свободной.
И пока Марина слушала голос сестры, с этой привычной ноткой «ну ты же поможешь, правда?» — в памяти вдруг всплыл другой день, такой же серый, промозглый, когда сестра точно таким же тоном попросила приехать к ней домой и встретить доставку комода, который она заказала в интернет-магазине, а привезут в совсем неудобное время. При этом Инна не спросила, а будет ли это время удобно сестре.
Марина тогда согласилась так же автоматически, как сейчас, — из того смешанного чувства долга, любви и усталой покорности, которое с годами стало почти родственным их отношениям.
Она думала, что пробудет у сестры минут двадцать, максимум тридцать, просто распишется за доставку и побежит по своим делам. Но грузчики опоздали почти на три часа, за которые Марина успела замерзнуть у окна, измучиться ожиданием и сто раз пожалеть, что вообще согласилась.
Когда они наконец приехали, то оказалось, что лестница узкая, лифт не работает, и мужчины, тяжело сопя, потребовали доплату «за подъем на руках», будто Марина была им чем-то обязана. Она тогда, краснея и заикаясь, попыталась объяснить, что заказ делала не она, но грузчики лишь пожали плечами:
— Ну так звоните тому, кто делал. Нам-то что? Платите.
Звонить сестре было бесполезно: та только раздраженно шипела в трубку, что Марина «сама должна разобраться, а иначе нафига я тебя просила», потому что она — сестра — на работе, занята важными делами.
Комод в итоге подняли, втащили в квартиру, поставили у стены… и тогда Марина увидела длинную, тонкую, но отчетливо заметную трещину, словно кто-то неосторожно ударил коробку о бетонный угол.
Грузчики, будто сговорившись, начали уверять, что «так и было изначально, поставьте вазу — не видно будет», и вообще «мы ни за что не отвечаем».
А потом начался тот бесконечный вечер, когда Марина, уже без сил, сначала спорила с курьерами, затем с оператором доставки, потом писала жалобу, а сестра все это время только вздыхала в трубку:
— Марин, ну почему так сложно? Ну просто оформи возврат и все. Господи… Неужели так тяжело?
А ведь так и было: тяжело — физически, морально, по-человечески.
Тяжело быть человеком, который снова делает чужую работу, снова держит удар, снова оказывается виноватым в том, чего не начинал.
И теперь, когда сестра снова просила «всего лишь зайти», что-то внутри Марины тихо екнуло — то самое, что каждый раз екает, когда прошлое осторожно кладет ладонь на плечо и напоминает: «Помни, как оно бывает с ней…»
Но вслух, конечно, она ничего не сказала. Марина умела быть сильной — тихо, незаметно, как умеют только младшие, выросшие в тени старших.
Она натянула шарф повыше, прикрывая лицо от режущего ветра, и вышла из дома — и в ту же секунду метель, будто поджидавшая ее у порога, взвилась сильнее, закружилась плотнее, размазала улицу белыми мазками, так что все вокруг стало похоже на плохо сфокусированный старый фильм.
Марина шла, слегка наклонив голову вперед, чувствуя, как острый снег колет в глаза, как пальцы немеют даже сквозь перчатки, и думала, что в такой день гораздо приятнее сидеть дома с чаем, а не носиться по поручениям, которые «всего-то на минуту».
В школе, пахнущей мокрыми варежками, сырым линолеумом и чем-то ванильным из столовой, Марина увидела Ивонну — ее маленький огонек, восьмилетнюю болтушку, вечно с растрепанным бантом и сияющими глазами. Девочка вылетела из класса, как перышко из подушки. Маленькая, худенькая, невесомая, нежная, красивая.
Марина залюбовалась своей дочуркой.
— Мам! Мамочка! А мы сегодня лепили снеговика! Маленького. Прям на крыльце. Он растаял, но все равно был красивый! — щебетала она без остановки, будто сама эта метель снаружи зашла внутрь школы и рассыпалась в детском смехе.
Марина слушала, улыбаясь, позволив голосу дочери заполнить собой все холодные пустоты дня.
Они вышли на улицу, и Ивонна, не обращая внимания на ветер, продолжила говорить — о том, как Миша из их класса отобрал у девочки варежку, и как они читали сказку про сову, которая жила в чайнике, и как завтра они будут рисовать снежный город.
Так, болтая, смеясь, спотыкаясь и перелетая через лужицы, они дошли до клиники «Медь» — серого здания с яркой медной вывеской, которая даже в метель сверкала так, будто ее только что отполировали.
Марина остановилась, взяла дочь за руку крепче. И вдруг поняла, как странно — в ее душе тоже будто поднялась метель: снаружи она улыбается, теплеет от детского голоса, а внутри снова ощущает тот легкий, почти незаметный холод от просьбы сестры, который она, несмотря ни на что, вечно носит в себе.
Марина, держа дочку за руку, вошла в фойе центра — и тепло ударило в лицо мягким, вялым паром отопления, так не похожим на ледяной укол снаружи. Она тут же набрала номер, который прислала сестра, и прижала телефон к уху.
— Иван Андреевич? Это… я сестра Инны Васильевой.
Раздался мужской голос — низкий, спокойный, удивительно приятный.
— Да-да, сейчас спущусь.
Она едва успела спрятать телефон в карман, как из глубины коридора, откуда тянуло запахом стерильности, появился высокий мужчина.
Он шел ровно, без суеты, будто вода несла его по гладкой поверхности пола. Синий халат и синие штаны делали его силуэт цельным, уверенным, каким-то важным. Вот идет врач.
Марина вдруг поймала себя на том, что смотрит на него слишком пристально.
И в ту же секунду пространство вокруг будто разомкнулось.
Потолочные лампы расплылись мягкими кругами света, стены чуть поплыли в стороны, шаги мужчины превратились в замедленный, тягучий танец. В какой-то миг ей показалось, что он идет к ней бесконечно долго, как будто время стало вязким, как густой мед, и каждый его шаг входил в реальность с задержкой.
Дочуркин голос исчез. Шум клиники стих. Мир мягко наклонился на бок.
Марина успела только вдохнуть, ощутив резкий запах антисептика — и тут же провалилась в серую, бархатную пустоту, лишенную страха, но полную странной легкости, почти облегчения. Как будто кто-то выключил звук, свет и ее саму одним движением.
«Ваня… откуда? Почему врач?» - промелькнуло в уходящем сознании.
Татьяна Алимова