Елена Викторовна стояла у плиты и гипнотизировала кастрюлю. В чугунном чреве, покрытом благородным нагаром времени, булькало нечто, призванное спасти мир, или хотя бы отдельно взятую ячейку общества. Харчо. Настоящий, густой, как деревенская сметана, с правильной кислинкой ткемали (соус она везла с собой в трехлитровой банке, замотанной в полотенце) и таким количеством чеснока, что любой вирус должен был скончаться еще на подлете к семнадцатому этажу.
На кухне пахло уютно и тревожно одновременно. Уют создавали запахи: жареный лук, кинза, грецкий орех, который Елена Викторовна полчаса давила скалкой на разделочной доске, потому что блендер невестки — новомодная штука с кучей кнопок — вызывал у нее суеверный ужас. Тревогу же нагнетал холодильник. Он гудел натужно, с надрывом, словно жалуясь на свою тяжелую долю — хранить в себе три вида растительного молока (миндальное, овсяное и еще какое-то, прости господи, кокосовое), но при этом иметь пустые полки в отделе «нормальной еды».
— Ну что, милок, скоро закипишь? — шепнула она супу.
Елене Викторовне было пятьдесят восемь. Возраст, когда колени уже предсказывают погоду лучше Гидрометцентра, но голова еще ясная, как морозное утро. Она носила удобные трикотажные брюки, которые Даша называла «трениками», и футболку с надписью «Best Mom», подаренную сыном лет десять назад. Футболка выцвела, надпись потрескалась, но Елена Викторовна ее берегла. Как берегла и свои нервы, хотя последние две недели они напоминали высоковольтные провода под дождем — искрили и грозили коротким замыканием.
Она приехала «помогать». Глагол этот в семье сына имел двойное дно. Официально — пятилетний Артемка снова принес из садика какую-то заразу, а родителям «некогда, у нас дедлайны горят, мам, выручай». Неофициально — в квартире сына висело напряжение такой плотности, что его можно было резать ножом для хлеба.
Из гостиной донесся звук, от которого Елена Викторовна вздрогнула и чуть не уронила половник. Это был не крик, нет. Это был визг циркулярной пилы, наткнувшейся на гвоздь.
— Паша! Ты совсем больной?!
Елена Викторовна замерла. Сердце предательски екнуло. Началось. Она знала, что это случится. Чувствовала, как чувствует опытный сапер вибрацию почвы.
— Даша, давай тише, мама на кухне, Артем спит, — глухой баритон Павла звучал устало. Так говорят люди, которые уже проиграли войну, но еще зачем-то сидят в окопе.
— Да плевать я хотела, кто где спит! — голос невестки набирал обороты, как спортивный болид. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты понимаешь?! Ты украл у нас отпуск! Ты украл у меня море!
Елена Викторовна аккуратно прикрыла кастрюлю крышкой, вытерла руки о вафельное полотенце с петухами (свое, домашнее, у Даши были только бумажные, расточительство страшное) и села на табурет. «Вмешиваться нельзя, — твердила она себе. — Третий лишний. Сами разберутся. Милые бранятся — только тешатся».
Но тешились они как-то уж больно громко.
— Я не украл, — голос сына стал жестче. — Я распорядился своими заработанными деньгами. Это премия, Даша. Моя годовая премия. Я пахал как проклятый, пока ты выбирала цвет ламината в коридор!
— Твоя премия?! — взвизгнула Даша так, что звякнули ложки в сушилке. — Ах, твоя! А ипотека у нас чья? А кредит за машину? А еду кто покупает? Мы семья или соседи по коммуналке? Ты без моего ведома берешь и отправляешь сто двадцать тысяч… кому?! Маме?! На что, Паша? На очередную блажь?
Елена Викторовна сжала руки в замок. Костяшки побелели. «Блажь».
Три дня назад у нее в доме, в поселке под Тулой, умер котел. Старый добрый АГВ, ровесник перестройки, просто выдохнул облако копоти и затих. На улице было минус пятнадцать. К утру в доме стало плюс десять. Она ходила по комнатам в валенках и пуховом платке, спала под тремя одеялами и грела руки о кружку с кипятком. Звонить сыну не хотела. Знала: у них ипотека, у Даши запросы, у Артемки платный логопед.
Паша позвонил сам. Услышал ее простуженный голос, спросил, почему так холодно (она случайно проговорилась, что вода в ведре подернулась ледком), и через три часа был у нее. Увидел почерневший котел, заиндевевшие окна, мать в валенках. Почернел сам.
— Я всё решу, — сказал он тогда, стиснув зубы.
— Пашенька, не надо, дорого же… Я печку растоплю, дрова есть…
— Мам, не неси ерунды. 21 век. Какая печка? Ты угореть хочешь?
И вот, решил. Перевел ей деньги. Сто двадцать тысяч. Самый дешевый котел с установкой и заменой части труб (старые прогнили насквозь) выходил в сотню. Плюс работа, плюс доставка. Она эти деньги еще не сняла, они лежали на карте, грели душу надеждой на тепло.
А теперь эти деньги жгли. Жгли не ей руки, а отношения сына.
Дверь кухни резко распахнулась. На пороге стояла Даша. Вид у нее был такой, словно она только что вышла из горящего танка, причем танк подожгла сама. Шелковый халат распахнут, под ним — дорогая пижама (Елена Викторовна видела ценник, когда стирала — четыре тысячи, с ума сойти), волосы всклокочены, лицо пятнами. В руке — телефон, экран которого светился списком транзакций.
— Елена Викторовна! — Даша даже не пыталась изображать вежливость. — Вы в курсе, что ваш сын — вор?
Елена Викторовна медленно подняла глаза. Взгляд у нее был тяжелый, «технологовский». Таким взглядом она когда-то останавливала несунов на проходной мясокомбината, пытавшихся вынести палку сервелата в штанине.
— Здравствуй, Даша. Чай будешь? Или сразу к расстрелу перейдем?
— Не надо мне вашего чая! — Даша швырнула телефон на стол. Он проскользил по клеенке и остановился у сахарницы. — Вы знали? Знали, что он перевел вам деньги? Те самые, что мы откладывали на Турцию?
— Даша, успокойся! — в кухню влетел Павел. Он был в домашней футболке и трениках с вытянутыми коленками. Вид имел помятый и виноватый. — Мама тут при чем?
— При том! — Даша ткнула пальцем в сторону свекрови. — Это же ей ушли бабки! Сто двадцать штук! Паша, мы год не были на море! Я уже отель выбрала, «Риксос», там раннее бронирование до конца недели! Ты понимаешь, что мы пролетаем? Цены растут каждый час!
Елена Викторовна вздохнула. Встала, подошла к шкафчику, достала валерьянку.
— Даша, сядь. Не мельтеши.
— Не указывайте мне в моем доме! — огрызнулась невестка, но все же плюхнулась на стул, сложив руки на груди. — Я жду объяснений. И возврата средств.
— Средств… — протянула Елена Викторовна, капая лекарство в стакан. — Красивое слово. Казенное. Даша, у меня котел сломался. Совсем. В доме сейчас температура, как в твоем холодильнике. Ты предлагаешь мне замерзнуть ради вашего «Риксоса»?
— А почему это должно решаться за наш счет? — Даша вскочила, глаза ее налились слезами обиды. — У вас что, сбережений нет? Вы всю жизнь работали! Куда вы деньги девали? В банку закатывали?
— Даша! — рявкнул Павел. — Заткнись!
— Не затыкай меня! — взвизгнула она. — Я имею право знать! Мы семья! У нас общий бюджет! А ты… ты крысишь деньги за моей спиной! Сначала маме котел, потом маме зубы, потом маме санаторий? А я? А Артем? А мы когда жить будем? На пенсии?
Елена Викторовна молча пила валерьянку. Горько. И обидно. До дрожи в руках обидно.
— Даша, — тихо сказала она. — А давай вспомним, куда делись мои сбережения. Те самые, которые я «в банку закатывала».
Даша замерла. В воздухе повисла пауза, тяжелая, как гиря.
— Ой, только не надо вот этого! — невестка закатила глаза. — Опять старая песня о главном. «Я вам всё отдала». Это было сто лет назад!
— Год назад, — поправила Елена Викторовна. — Ровно год. Когда тебе, Дашенька, срочно приспичило машину. Потому что на метро «статусному эйчару» ездить некомильфо. И вы пришли ко мне. Оба. С глазами кота из «Шрека». И я отдала. Двести тысяч. Всё, что было отложено на «черный день».
— Это была помощь! — выкрикнула Даша. — Безвозмездная! Подарок внуку, чтобы его возить с комфортом!
— Внуку? — Елена Викторовна усмехнулась. — Что-то я не видела, чтобы Артем на этой машине катался. Ты его в сад пешком водишь, тут два двора пройти. А машина твоя стоит под окном, гниет. Или ты на ней в фитнес ездишь раз в месяц?
— Это не ваше дело! — лицо Даши пошло красными пятнами. — Это не дает Паше права воровать из семейного бюджета!
Павел стоял у окна, отвернувшись. Плечи его опустились. Ему было стыдно. Стыдно за жену, стыдно за мать, которая вынуждена оправдываться, стыдно за себя, что не может заработать столько, чтобы всем хватило и на котлы, и на «Риксосы».
— Быстро вернул все деньги на мой счет! — Даша снова переключилась на мужа, чувствуя, что в споре со свекровью начинает проигрывать по очкам. — У тебя час! Ровно час! И меня не волнует, где ты их возьмешь! Займи, укради, кредит возьми! Но чтобы через шестьдесят минут я увидела пуш-уведомление о пополнении баланса! Иначе…
— Иначе что? — тихо спросил Павел, не оборачиваясь.
— Иначе я подаю на развод! — выпалила Даша. И сама испугалась своих слов. В кухне повисла звенящая тишина. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть, прислушиваясь.
Елена Викторовна аккуратно поставила пустой стакан в раковину.
— Развод, говоришь? Из-за ста двадцати тысяч? Дешево же ты, деточка, семью оцениваешь. По курсу доллара, что ли?
— Не в деньгах дело! — закричала Даша, и по щекам ее потекли черные от туши слезы. — Дело в доверии! В предательстве! Он выбрал вас, а не нас! Он всегда выбирает вас! Мамочка позвонила — Паша побежал! Мамочка чихнула — Паша летит с лекарствами! А я? Я просто приложение к его паспорту? Обслуживающий персонал?
Она рыдала, размазывая косметику, и в этот момент она была не стервозной невесткой, а просто уставшей, запутавшейся бабой, которой очень хотелось в Турцию, на теплый песок, подальше от слякоти, ипотек и проблем.
Елена Викторовна посмотрела на нее. Жалости не было. Было понимание. И усталость.
— Знаешь что, Даша, — сказала она спокойно. — Ты поплачь. Это полезно. Поры очищаются. А я пока суп доварю. Паша, — она повернулась к сыну, — иди к Артему. Он проснулся, я слышу.
Павел, благодарно кивнув, выскользнул из кухни.
Даша осталась сидеть, всхлипывая и икая.
— Ненавижу вас, — прошептала она, глядя в стол. — Вы нам жизнь ломаете. Со своим «бытовым реализмом». Со своими котлами, дачами, закрутками. Почему вы просто не можете жить своей жизнью и не лезть к нам?
Елена Викторовна взяла половник, открыла крышку кастрюли. Пар, насыщенный ароматами специй, ударил в лицо.
— А мы и не лезем, Даша. Мы просто стареем. И ломаемся. Как котлы. И нам иногда нужна запчасть. Или теплая рука. Но ты этого пока не поймешь. Тебе в «Риксос» надо.
Она помешала суп.
— Час, говоришь? Ну-ну. Время пошло. Только учти, Дашенька: деньги я не верну. Принципиально. И не потому, что мне котел нужен. А потому, что если я их сейчас верну — Паша себя уважать перестанет. А мужик без самоуважения — это, милая моя, не муж, а коврик прикроватный. Об него ноги вытирать удобно, но спать с ним холодно.
Даша подняла голову. В глазах ее читалась смесь ненависти и удивления.
— Вы… вы чудовище.
— Я свекровь, — просто ответила Елена Викторовна. — Это почти одно и то же, только с функцией варки харчо. Будешь есть?
Даша молчала. Часы на стене тикали громко, отсчитывая минуты ультиматума. Тик-так. Тик-так. До конца семейной жизни — или до начала чего-то нового — оставалось пятьдесят пять минут...
Павел сидел на краю кровати сына, тупо глядя на ковер с дорожной разметкой. Артём, увлеченный мультиком про щенков-спасателей, сидел рядом и сосредоточенно грыз ногу пластикового робота.
— Пап, а Райдер богатый? — вдруг спросил сын, не отрываясь от экрана.
— Кто? — Павел вздрогнул.
— Райдер. У него башня, квадроциклы, катер... Это же дорого?
— Дорого, Тём. Очень дорого. Наверное, он в айти работает. Или биткоины майнит.
Павел потер лицо ладонями. «Час. У меня час». В голове крутился счетчик, как на бомбе в боевике. 120 000 рублей. Где их взять?
Он открыл банковское приложение. На карте — 3 450 рублей. До зарплаты две недели. Вклад «На мечту» (та самая Турция) обнулен — ушел матери. Кредитка? Лимит исчерпан еще в прошлом месяце, когда Даше приспичило купить новый айфон («Паш, мне для работы надо, там камера лучше, сторис пилить!»). Сейчас там минус сто тысяч, и льготный период вот-вот закончится, грозя превратиться в тыкву с процентами.
Он вздохнул. Можно позвонить Сереге. Друг детства, сейчас держит автосервис. Деньги у него водятся.
Павел набрал номер. Гудки шли долго, тягуче.
— Да! — гаркнул Серега, перекрикивая визг пневмогайковерта. — Пашка, здоров! Чё как?
— Привет, Серый. Слушай... тут такое дело. Занять можешь? До зарплаты.
— Сколько? Пятерку? Десятку?
— Сто двадцать.
— Ох ты ж ё... — Серега присвистнул. — Ты чё, в казино проигрался? Или тачку разбил?
— Хуже. Жена. Турция. Котел. Долго объяснять.
— Паш, извини, брат. Я ж бокс новый строю. Всё в бетоне и арматуре. Сам дошираками питаюсь. Тысяч пятнадцать могу наскрести, не больше.
— Ладно, спасибо, Серый. Не надо.
Павел отключился. Пятнадцать тысяч ситуацию не спасут. Они только разозлят Дашу, как красная тряпка быка.
Он вышел на балкон. Семнадцатый этаж. Внизу, в серой каше двора, парковался чей-то «Лексус». Красивая жизнь. У кого-то она есть. А у него — ипотека, истерика и мама с котлом.
Самое обидное было в том, что он понимал и Дашу, и маму. Даша устала. Реально устала. Ее работа в этом «эйчар-агентстве» — это бесконечный поток нервотрепки. Она приходит домой выжатая, как лимон. Ей нужно море. Ей нужно просто лежать тюленем и пить коктейли.
Но и мама... Мама одна в холодном доме. Отец умер три года назад, и с тех пор дом стал ветшать быстрее, словно тоскуя по хозяйской руке. Паша старался приезжать, чинить, латать, но он не двужильный.
В кармане завибрировал телефон. Звонила теща. Ирина Михайловна.
Павел похолодел. Если Даша уже успела позвонить маме, то это не звонок. Это артобстрел.
— Алло, Ирина Михайловна.
— Павлик, здравствуй, дорогой. — Голос тещи был сладким, как патока, в которой увязла муха. — А что это мне Дашенька звонит, плачет, слова сказать не может? Говорит, ты нас по миру пустил?
— Ирина Михайловна, никто никого не пускал. Просто возникла необходимость помочь моей маме. У нее аварийная ситуация.
— Аварийная ситуация, Павлик, это когда цунами или землетрясение. А старый котел — это бесхозяйственность. — Тон тещи мгновенно сменился на стальной. — Ты почему у семьи кусок хлеба изо рта вынимаешь? Мы Дашеньку не для того растили, чтобы она в отпуске на грядках кверху попой стояла!
Павел сжал телефон так, что побелели пальцы.
— Ирина Михайловна, давайте мы сами разберемся. Это наши внутренние дела.
— Внутренние?! Когда моя дочь рыдает?! Нет уж, милый мой. Я сейчас приеду. Разберемся на месте. Ставь чайник. Я с тортиком.
«Тортик. Контрольный выстрел в голову диабетика», — подумал Павел и повесил трубку.
Только этого не хватало. Теперь на кухне встретятся два титана: Елена Викторовна с половником и Ирина Михайловна с «тортиком» и мнением, которое весит больше, чем весь золотой запас страны.
На кухне тем временем атмосфера менялась от «холодной войны» к «вооруженному нейтралитету». Даша перестала рыдать, умылась холодной водой и теперь сидела, уткнувшись в телефон. Она демонстративно листала ленту Инстаграма, где все были счастливы, богаты и, судя по фото, жили исключительно на Мальдивах.
Елена Викторовна разливала суп.
— Даша, ешь. Остынет — жир всплывет, невкусно будет.
— Я не голодна, — буркнула невестка. Но запах харчо, предательски вкусный, щекотал ноздри. Желудок Даши, не знавший ничего, кроме утреннего йогурта, предательски заурчал.
— Гордость — это хорошо, — заметила свекровь, ставя перед ней тарелку. — Но гастрит лечить дороже. Ешь. В этом супе калорий много, сил на скандал прибавится.
Даша покосилась на тарелку. Густой, огненно-рыжий суп, посыпанный свежей зеленью. Ломтик черного хлеба рядом. Она сдалась. Взяла ложку. Первая порция обожгла рот, но вкус был божественный.
— Вкусно? — спросила Елена Викторовна, нарезая сало тонкими, почти прозрачными ломтиками.
— Нормально, — выдавила Даша. Признать, что свекровь готовит лучше, чем все шеф-повара ресторанов, где они бывали, было выше ее сил.
— Вот и славно.
В кухню вошел Павел. Вид у него был обреченный.
— Мам, Даш... Там это... Ирина Михайловна едет. С тортиком.
Даша поперхнулась супом. Елена Викторовна застыла с ножом над салом.
— Мама? — переспросила Даша, кашляя. — Зачем?
— Сказала, спасать тебя от нищеты и произвола мужа. Ты ей звонила?
Даша покраснела.
— Ну... я написала ей пару сообщений. В эмоциях.
— Молодец, — кивнула Елена Викторовна. — Подкрепление вызвала. Теперь у нас будет полный комплект. «Битва экстрасенсов» отдыхает. Паша, доставай парадный сервиз. Тот, который с гусями. Будем встречать сваху.
— Мам, какой сервиз? — взмолился Павел. — Тут сейчас третья мировая начнется!
— Не начнется. Война войной, а обед по расписанию. И потом, Ирина Михайловна женщина интеллигентная, бывший завуч. Она скандалить не умеет, она умеет «воспитывать». Вот и послушаем лекцию.
Звонок в дверь прозвучал через двадцать минут. Ирина Михайловна жила в соседнем квартале и передвигалась со скоростью звука, если чуяла непорядок в жизни дочери.
Она воплыла в квартиру, как ледокол «Арктика». Высокая, статная дама в норковой шубе (в кредит, естественно) и с высокой укладкой, которая не шелохнулась бы даже при урагане. В руках она держала коробку с тортом «Панчо».
— Где моя страдалица? — провозгласила она с порога, не разуваясь.
— Мама! — Даша выбежала в коридор и бросилась матери на шею, снова пустив слезу. — Он деньги отдал! Все!
— Тише, деточка, тише. Бабушка приехала, бабушка разберется.
Ирина Михайловна прошла в кухню, окинула взглядом Елену Викторовну, сидевшую с невозмутимым видом.
— Здравствуй, Лена. Вижу, ты тут уютно устроилась. Харчо, сало... А дети, значит, сухари грызть должны?
— Здравствуй, Ира. Проходи, садись. Сухарей нет, есть хлеб «Бородинский». Будешь?
— Я не голодна. Я пришла поговорить о морали.
Она села напротив Елены Викторовны. Павел прижался к холодильнику, стараясь слиться с интерьером. Даша села рядом с матерью, чувствуя мощную поддержку.
— Лена, — начала Ирина Михайловна тоном, которым отчитывают прогульщиков. — Мы с тобой люди взрослые. Мы жизнь прожили. Мы должны помогать детям, а не тянуть из них жилы. Ты понимаешь, что сто двадцать тысяч для молодой семьи — это дыра в бюджете? Это, можно сказать, крах надежд!
— Ира, — спокойно ответила Елена Викторовна, откусывая кусочек хлеба с салом. — А ты знаешь, сколько стоит замена системы отопления в частном доме? Или ты предлагаешь мне буржуйку поставить и топить ее мебелью?
— Можно было найти варианты дешевле! — парировала сватья. — Или подождать до весны!
— До весны я бы превратилась в ледяную скульптуру. Красиво, но непрактично.
— Не ерничай! Ты эгоистка, Лена. Всегда такой была. Помнишь, как на свадьбе ты отказалась петь частушки? Сказала, что это пошлость. А люди ждали! Вот и сейчас. Ты думаешь только о своем комфорте.
Елена Викторовна усмехнулась.
— Частушки, Ира, это когда весело. А когда грустно — это романс. У нас сейчас романс. «Не уходи, побудь со мной, верни мне бабки, милый мой».
— Хватит! — Ирина Михайловна хлопнула ладонью по столу. — Паша! Я обращаюсь к тебе как к мужчине. Если ты не вернешь деньги до вечера, я забираю Дашу и Артема к себе. Поживут у меня, пока ты не научишься расставлять приоритеты.
Даша испуганно посмотрела на мать. Жить с Ириной Михайловной было еще тем испытанием. Там режим, там «не клади локти на стол» и «почему ты так поздно пришла».
— Мам, ну зачем сразу забирать...
— Затем! Чтобы он понял, что такое пустая квартира!
Павел посмотрел на тещу, на жену, на мать. В его глазах что-то щелкнуло.
— Знаете что... — начал он тихо. — А забирайте.
Все замерли.
— Что? — переспросила Даша.
— Забирайте, говорю. Езжайте к маме. Отдохни, Даш. Ты же устала. Мама тебе супчиков сварит диетических, про воспитание расскажет. А я... я тут с кредитами разберусь. Работу вторую найду. Таксовать пойду по ночам. Чтобы на Турцию вам заработать.
— Ты меня выгоняешь? — прошептала Даша.
— Нет. Я тебя отпускаю. Ты же час мне дала? Время вышло. Денег нет. И не будет сегодня. И завтра не будет. Они в трубах. В Тульской области. Если хочешь — поехали, я тебе их покажу. Можем даже их откопать и продать на металлолом. Рублей пятьсот выручим.
Елена Викторовна скрыла улыбку в чашке с чаем. «А парень-то вырос, — подумала она. — Зубы показал. Молодец. Порода».
Ирина Михайловна, не ожидавшая такого отпора от вечно мягкого зятя, надулась, как индюк.
— Ну знаете! Это хамство! Даша, собирайся! Мы уезжаем!
— Мам... — Даша растерянно смотрела на мужа. Она не хотела уезжать. Она хотела, чтобы он просто решил проблему. Щелкнул пальцами — и деньги появились. Как в сказке.
— Собирайся, я сказала! Артёма одевай!
Даша медленно встала и пошла в комнату. Было слышно, как она открывает шкаф, как гремит вешалками.
Павел стоял неподвижно. Елена Викторовна видела, как у него на шее бьется жилка.
— Ну что, Ира, — сказала она миролюбиво. — Торт резать будем? Или с собой заберешь?
— Подавись своим тортом! — выплюнула сватья.
Через десять минут в прихожей стояли чемоданы. Артем, закутанный в шарф по самые глаза, ревел:
— Не хочу к бабе Ире! Там скучно! Там нельзя прыгать! Папа!
— Сын, так надо. Погостишь пару дней, — Павел присел на корточки, обнял сына. — Я приеду. Скоро.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Даша вышла последней. Она посмотрела на мужа долгим взглядом. Ждала, что он остановит. Скажет: «Стой, дура, я пошутил, вот деньги, я занял у бандитов». Но он молчал.
— Ну и оставайся со своей мамочкой! — бросила она и хлопнула дверью.
В квартире стало тихо. Очень тихо. Только холодильник перестал гудеть, словно тоже затаил дыхание.
Елена Викторовна встала, убрала со стола нетронутые приборы для сватьи.
— Ну вот, Паша. Теперь нас двое. И полная кастрюля харчо.
— Мам, я правильно сделал? — голос сына дрожал.
— Правильно, сынок. Иногда, чтобы собрать пазл, надо сначала рассыпать коробку. Садись, налью тебе сто грамм. У меня там в сумке настойка припрятана. На кедровых орешках. От нервов.
Павел сел. Обхватил голову руками.
— Что теперь будет, мам? Развод?
— Ой, я тебя умоляю. Какой развод? Даша без тебя дня не проживет. А уж с Ириной Михайловной... Даю три дня. Максимум. На четвертый прибежит, скажет, что соскучилась.
— А деньги? Турция?
— А с деньгами... — Елена Викторовна хитро прищурилась. — Есть у меня одна идейка. Твоя бабка, покойница, мне кое-что оставила. Я про это молчала, на самый крайний случай берегла. Кажется, случай настал.
Павел поднял голову.
— Ты о чем?
— Увидишь. Доставай настойку. Сейчас лечиться будем. Душевно...
Кедровая настойка оказалась вещью коварной — пилась мягко, как компот, но в голове проясняла мысли до звонкой хрустальной чистоты. Елена Викторовна и Павел сидели на кухне уже второй час. Харчо остыл, покрывшись оранжевой пленкой жира, но доедать его никто не спешил.
— Мам, я серьезно, — Павел крутил в руках пустую рюмку. — Я не буду брать у тебя деньги. Никакие. Я мужик или кто? Найду подработку. В такси, в доставку, да хоть вагоны разгружать.
Елена Викторовна хмыкнула, полезла в необъятный карман своей домашней кофты и выудила оттуда бархатный, потертый от времени мешочек.
— Вагоны он разгружать собрался. С твоей-то грыжей? Ага, щас. Разгрузишь один вагон, а потом мы ипотеку на твое лечение тратить будем.
Она развязала шнурок и вытряхнула содержимое на клеенку. На стол с глухим стуком упали бусы. Крупные, тяжелые, матовые шары цвета гречишного меда. Они не блестели дешевым глянцем, как сувениры из перехода, а словно светились изнутри теплым, древним светом.
— Это что? — Павел прищурился. — Янтарь?
— Он самый. Королевский. Бабка твоя, Варвара Ильинична, царствие ей небесное, в Калининграде в шестидесятых выменяла их на два мешка муки и швейную машинку «Зингер». Тогда это просто побрякушки были. А сейчас, Паша, китайцы за такой необработанный старый янтарь душу продадут. Грамм стоит как крыло от самолета.
Елена Викторовна пододвинула бусы к сыну.
— Тут грамм двести, не меньше. Сдашь в антикварный на Невском. Там есть такой Марк Соломонович, жук еще тот, но цену знает. Скажешь, от Лены-технолога. Он поймет. Сто пятьдесят, а то и двести тысяч дадут сразу. Хватит твоей Даше на Турцию. И еще на магнитики останется.
Павел смотрел на бусы, как на ядовитую змею.
— Мам, ты сдурела? Это же память.
— Память, сынок, она в голове. И в сердце. А это — окаменевшая смола. Она лежит в шкафу, пыль собирает. А тебе семью спасать надо. Бери, я сказала. Считай это моим вкладом в вашу демографию. А то разбежитесь, Артёмка безотцовщиной расти будет, как ты. Не хочу я этого.
Павел молчал минуту. Потом аккуратно, двумя пальцами, сгреб бусы обратно в мешочек и затянул шнурок.
— Нет.
— Что «нет»?
— Нет, мам. Я не буду продавать бабушкины бусы, чтобы моя жена грела попу в Кемере. Это… это неправильно. Это как-то подло, что ли.
Он встал, подошел к окну.
— Пусть Даша бесится. Пусть живет у тещи. Я найду деньги сам. Но не так.
Елена Викторовна посмотрела на спину сына и впервые за вечер улыбнулась по-настоящему. Не иронично, а гордо.
— Ну, слава богу. Вырос. А я уж боялась, что ты совсем под каблук закатился.
Она спрятала мешочек обратно.
— Ладно. Бусы полежат. На черный день. Хотя, казалось бы, чернее уже некуда…
Звонок в дверь раздался не через три дня, как предсказывала свекровь, и даже не на следующий день. Он раздался ровно через четыре часа после ухода Даши. Было одиннадцать вечера.
Павел встрепенулся, бросился в коридор. Елена Викторовна осталась сидеть, только поправила прическу.
На пороге стояла Даша. Одна. Без чемоданов, но с Артёмом на руках. Ребенок спал, уткнувшись носом ей в плечо, и тихо посапывал. Вид у Даши был такой, будто она пешком шла от границы с Китаем. Тушь окончательно размазалась, «соболиные» брови поползли вниз, а в глазах читалась вселенская скорбь еврейского народа.
— Паш… забери его. Он тяжелый, — прошептала она.
Павел подхватил спящего сына, поцеловал в теплую макушку и унес в детскую. Вернулся через минуту. Даша стояла в коридоре, прислонившись к стене, и стягивала сапоги.
— Что случилось? — тихо спросил Павел. — Мама выгнала?
— Нет, — Даша всхлипнула. — Я сама сбежала. Паш, это ад. Это просто ад.
Она прошла на кухню, увидела Елену Викторовну, но даже не дернулась. Просто села на тот же стул, где сидела днем, и уронила голову на руки.
— Она за четыре часа успела довести меня до трясучки, — глухо сказала Даша в стол. — Сначала она сказала, что я неправильно одеваю Артема. Что у него шапка не по сезону и поэтому он, цитирую, «вырастет менингитным дурачком». Потом она выкинула мои крема, потому что они «химия» и надо мазаться сметаной. А когда Артем попросил планшет, она начала читать лекцию про цифровой аутизм и сказала, что мы с тобой преступники, раз даем ребенку гаджеты.
Елена Викторовна молча налила чай. Свежий, крепкий, с лимоном. Подвинула чашку невестке.
— Пей. Сахар нужен?
— Нужен. Два. Нет, три ложки.
Даша подняла голову.
— А финалом стало то, что она начала обсуждать тебя, Паш. Сказала, что ты неудачник, что у тебя «генетика слабая» и что мне надо было выходить замуж за сына ее подруги, у которого сеть стоматологий. Я терпела-терпела… А потом она сказала, что Артём похож на тебя, такой же «тюфяк». И я… я сказала ей, чтобы она шла лесом со своими стоматологами. Собрала ребенка и уехала на такси.
Павел подошел к жене, обнял ее за плечи. Она прижалась к нему, пачкая футболку остатками макияжа.
— Паш, прости меня за ультиматум. Я дура. Просто… просто я так устала. Я так хотела в это чертово море.
— Я знаю, маленькая. Знаю. Мы что-нибудь придумаем.
Елена Викторовна смотрела на эту идиллию и чувствовала себя немного лишней, но в то же время — абсолютно на своем месте. Как тот самый цемент, который скрепляет кирпичи, даже если его не видно.
— Так, молодежь, — она хлопнула ладонью по столу. — Сопли вытерли. Давайте конструктивно. Даша, Турция отменяется. Это факт. Смирись. Но.
Она сделала паузу, как опытный оратор.
— У меня есть знакомая в турфирме. Старая боевая подруга. Она сегодня утром, еще до вашего концерта, прислала мне рассылку. Есть горящий тур. Не «Риксос», конечно. Четыре звезды, вторая линия, Аланья. Вылет послезавтра. Но цена — восемьдесят тысяч на троих. За всё.
Даша подняла заплаканные глаза. В них блеснул слабый огонек надежды.
— Восемьдесят? Но у нас нет и восьмидесяти.
— У вас нет, — кивнула Елена Викторовна. — А у Паши есть кредитка, которую он завтра закроет с зарплаты через две недели, так?
Павел кивнул, хотя прекрасно знал, что закрывать будет сложно. Но это была решаемая проблема.
— А еще, — продолжила свекровь, — я тут подумала… Мне ведь этот котел новый устанавливать — это целая эпопея. Грязь, пыль, чужие мужики в доме. Я пока не готова. Пусть стоит в коробке до весны. Я пока электрическим обогревателем перебьюсь, сейчас морозы спадут. А деньги, которые Паша перевел…
— Нет! — хором сказали Павел и Даша.
Даша посмотрела на мужа, потом на свекровь.
— Елена Викторовна. Нет. Паша мне в такси все объяснил. Про холод, про трубы. Я… я была не в себе. Нельзя вам мерзнуть. Это свинство с моей стороны было. Пусть мастер ставит котел. А мы… мы что-нибудь придумаем. Поедем на дачу к моим родителям. Мама, конечно, мозг вынесет, но там озеро есть.
Елена Викторовна внимательно посмотрела на невестку. Впервые за три года она увидела в ней не «фифу с претензиями», а нормального, живого человека.
— На дачу к Ирине Михайловне? — переспросила она. — Ну уж нет. Это нарушение Женевской конвенции о пытках. Лучше уж ко мне. У меня дом холодный, зато я не пилю. И озеро тоже есть, правда, до него три километра лесом, но зато фитнес бесплатный.
— К вам? — Даша неуверенно улыбнулась. — А вы нас пустите? После того, как я вас… ну…
— Пущу. Куда ж я денусь. Харчо кто-то должен доедать. Кастрюля-то пятилитровая.
…Через час в квартире было тихо. Артем спал. Даша, умытая и спокойная, перебирала вещи в шкафу. Павел сидел на кухне, допивая чай. Елена Викторовна расстилала себе постель на диване в гостиной.
— Мам, — Павел заглянул в комнату. — Спасибо тебе.
— За что? За бусы?
— За всё. За то, что не уехала. За то, что… ну, ты поняла.
— Иди спать, философ, — ворчнула она, взбивая подушку. — Завтра рано вставать. Мне еще мастеру звонить, подтверждать установку.
— Значит, все-таки ставим котел?
— Ставим. А вам я на карту десятку кину. Из «гробовых». Не спорь! Это не на путевку. Это на мороженое Артёму. И Даше на цветы купи. Розы. Красные. Она хоть и вредная, но баба красивая. Цени.
Павел улыбнулся и вышел, прикрыв дверь.
Елена Викторовна легла, укрылась одеялом. За окном гудел ночной Петербург, город мостов, дождей и вечных квартирных вопросов. Она нащупала под подушкой бархатный мешочек с янтарем.
«Ничего, — подумала она, закрывая глаза. — Прорвемся. Главное, что все дома. И котел будет новый. А Турция… Турция подождет. В конце концов, у нас свои курорты есть. Вон, на кухне сейчас такая жара была — никакая Анталья не сравнится».
Она засыпала с легкой улыбкой. Жизнь, несмотря на все свои закидоны, штука все-таки неплохая. Особенно если вовремя сварить правильный харчо.