Меня зовут Алёна. Я сижу у окна в маленькой кофейне на углу Литейного и наблюдаю, как капли дождя рисуют на стекле причудливые узоры. За соседним столиком двое мужчин оживлённо спорят о политике — их голоса то повышаются, то стихают, словно волны в штормовом море. А я думаю о том, как странно устроена человеческая душа.
Помню, как в детстве верила: если загадать желание на падающую звезду, оно обязательно сбудется. Тогда мир казался огромным и добрым, полным чудес и открытий. Бабушка говорила: «Алёна, не бойся быть собой. Сердце — оно как цветок: если прятать его от солнца, завянет».
А теперь? Теперь я ловлю себя на том, что автоматически надеваю маску цинизма при первой же попытке кого‑то приблизиться. Недавно на корпоративе коллега Сергей, искренне улыбаясь, предложил: «Давай как‑нибудь сходим в новый ресторан?» Я ответила с холодной усмешкой: «Ты что, всерьёз думаешь, что я поведусь на этот дешёвый флирт?» — и тут же увидела, как его глаза потухли.
Внутри меня будто два человека. Один — тот самый ребёнок, который хочет верить в доброту, в искренность, в любовь. Другой — взрослая женщина, которая годами выстраивала броню из сарказма и недоверия. Этот второй шепчет: «Не смей открыться. В прошлый раз тебе сломали крылья. В этот раз будет ещё больнее».
Вчера мама звонила:
— Алёнушка, ты когда в гости? Я пирог испекла, твой любимый, с малиной…
Я ответила, не задумываясь:
— Мам, ну ты же знаешь — работа, дедлайны, всё как всегда.
И только положив трубку, поняла: она ведь не просто пирог хотела показать. Она хотела увидеть меня, обнять, убедиться, что у её дочери всё хорошо. Но я опять спряталась за привычным «всё нормально».
В университете я дружила с Катей. Она была как солнечный луч — смеялась громко, говорила прямо, верила людям. Однажды я призналась ей: «Знаешь, мне кажется, я разучилась чувствовать по‑настоящему». Она взяла мои руки в свои и сказала: «Алёнка, это не ты. Это твоя броня. Сними её хоть на минуту». Но я лишь рассмеялась: «Броня? Да это моя вторая кожа уже». Через год Катя переехала в другой город. Перед отъездом написала мне сообщение: «Я буду скучать по той девочке, которая верила в звёзды. Найди её снова».
Сегодня утром, собирая вещи на работу, я случайно наткнулась на старую шкатулку. Внутри — засушенный цветок, письмо от первой любви и фотография, где я смеюсь, запрокинув голову к небу. На секунду мне показалось, что я слышу свой детский смех — звонкий, беззаботный, настоящий. И тут же внутренний голос прошипел: «Не вздумай размякнуть. Это слабость».
Я смотрю на дождь, и мне вдруг становится невыносимо грустно. Не от погоды, не от одиночества — от того, как легко мы теряем себя. Как незаметно заменяем искренность на сарказм, доверие на подозрительность, любовь на цинизм.
Однажды в парке я видела, как маленькая девочка пыталась поймать бабочку. Она бегала, смеялась, падала, вставала и снова бежала. А её мама смотрела с такой нежностью, что у меня сжалось сердце. В тот момент я поняла: мы перестаём быть детьми не тогда, когда взрослеем, а когда перестаём верить, что бабочки могут быть нашими друзьями.
Сейчас, сидя в этой кофейне, я осознаю: мой цинизм — это не сила. Это страх. Страх снова почувствовать ту боль, от которой когда‑то спряталась. Но в этом страхе я теряю нечто более ценное — способность радоваться, доверять, любить.
За окном дождь становится сильнее. Капли стекают по стеклу, словно слёзы. И я вдруг понимаю: если не снять эту броню сейчас, однажды она станет моей настоящей кожей. И тогда уже не будет ни звёзд, ни бабочек, ни смеха — только серые облака, которые навсегда закроют солнце.
P. S. Цинизм кажется защитой, но на деле становится тюрьмой. Мы боимся открыться, потому что однажды нам было больно. Но, прячась за маской, мы теряем не только возможность быть любимыми — мы теряем самих себя. И самое горькое — осознать это слишком поздно, когда уже не помнишь, как выглядит твоё настоящее лицо.
Спасибо за подписку, а за лайк плюс вам в карму!
Так же по этой теме можете ознакомиться по этой ссылке!
Жду ваших вопросов, и комментариев, не пропустите новые истории.